Доследуй! А что тут доследовать? Время уже ушло, и сейчас можно только во время допроса поймать на каком-то противоречии – а это все равно что паровозный гудок догонять. И он уже две недели догоняет его каждый день. Морды наглые видеть не может. Тошнит от гадких ухмылочек. Так и хочется вмазать пару раз. Кулак у Оленина достаточно тяжелый, а удар поставленный, чтобы накрепко отучить улыбаться. Но этого, к сожалению, делать нельзя. У стены постоянно, словно прописался здесь, сидит адвокат, который всю кашу и заварил, и контролирует каждый жест, каждое слово.
Во время очередного такого бестолкового допроса и позвонили. Не вовремя и не по настроению.
Слава Максимов, старший опер из горотдела, присутствующий почти на каждом допросе, взял трубку.
– Он сейчас подойти не может. У него допрос. Попозже позвоните. Нет-нет. Никак не может оторваться. Подождите. Сейчас спрошу…
Словно взглянул на Оленина вопросительно.
– Кто? – резко и угрюмо спросил Николай Сергеевич, злясь уже не только на подозреваемых, но и на весь белый свет, который начал казаться черным.
– Какой-то Седой или Седов…
– Понял. Давай.
Седой – это кличка одного из самых талантливых стукачей за всю историю областной прокуратуры. Ценнейший кадр, который знает все, что в городе творится и даже вокруг него. И во всех слоях общества, от бичей до областной администрации. Мужик со своей информацией на любых выборах мог бы многомиллионный капитал составить, а он питается мелкими ментовскими подачками.
– Оленин. Слушаю, – гаркнул Николай Сергеевич в трубку. – Здравствуй. Понятно. Конечно же. Интересно… Повтори, слышно плохо. Ты уверен? Спасибо. А второй? Да, про этого я слышал. Еще раз спасибо. Счастливо, – и записал что-то на листочке бумаги.
Положив трубку, Оленин встал, как телеграфный столб, и напряженно замер.
Через минуту он обвел кабинет непонимающим взглядом, посмотрел на Максимова, подозреваемого, словно впервые их видел, потом выглянул в окно.
– Заканчивай ты, Слава, мне сообщение интересное поступило, надо подумать, – неожиданно сказал он оперу и вышел в коридор.
Максимов, стоящий до этого за спиной подозреваемого, выдвинулся на середину комнаты. По привычке замечать детали, взглянул на стол следователя, где еще остался лежать листок бумаги с последней записью. На листке было записано два имени, вернее, две клички – «Сохатый» и «Хавьер».