Ульяна маленькая, и не понимала, что мы уезжаем, оставляем родных и дом. Бабушка Маша плакала, дед ругался. Даже Захар ходил смурной и прощался с нами, отводя потухший взгляд. Я обещала, что вернусь. Что мы будем звонить и приезжать в гости, но на деле сама не знала, что меня ждет.
Не запрет ли Нагорный нас в доме и приставит охрану? Всякое может быть. Он сказал, что жить будем вместе, но каждый своей жизнью, за редкими выходами в свет. Можно ли ему верить? Нет. Ему — точно нет. Но, главное, что я с дочерью, а ради нее на многое пойду, выдержу, вытерплю и горы сверну.
Я закрыла финансовые вопросы фермы, собрала вещи без фанатизма: куплю необходимое уже в Петербурге. Я ведь работала и получала зарплату, небольшую, но свою. А деньги Нагорного пойдут в дело: я буду вкладывать их в эту землю и, уверена, доход будет! Гордость, когда ты в заведомо слабой позиции, — непозволительная роскошь, и я засуну ее подальше.
— Проходите, присаживайтесь, — стюардесса частного самолета помогла мне и показала, что есть место для малышки.
Полет прошел комфортно: для Ули было специальное детское питание, для меня тоже накрывали стол как в лучшем ресторане и поили шампанским, правда, я не притронулась к алкоголю: на мне ребенок и ответственность, да и не пила особо никогда.
У трапа самолета нас ждала машина с водителем и детским креслом. Нам помогали, рассказывали, показывали, но все с каменными лицами. В этом городе люди Нагорного преданы ему как верные псы, а я для всех — предательница хозяина. Отношение соответствующее: исключительно Святослав задавал тон этому оркестру.
Я смотрела на знакомые с детства пейзажи: набережные, перетекавшие из одной в другую, каналы и катера, воду и камень, символизирующие Петербург.
— Добрый вечер, Ярина Дмитриевна, — у парадного входа особняка, который я рассчитывала больше никогда не увидеть, встречала Алла Георгиевна.