Ее кожа похожа на свежие сливки, абсолютно безупречная. Ее соски нежнейшего розового оттенка, такие бледные и красивые, что я не могу удержаться от стона. У меня уже слюнки текут от перспективы пососать эти соски. Мои руки болят, умоляя наполнить их ею. Элоди улыбается, мучительно медленно стягивая трусики по бедрам вниз.
Шнур внутри меня обрывается.
Я хватаю черную прозрачную ткань, отрывая ее от ее тела одной рукой, обнажая зубы в подобии улыбки, когда протягиваю их ей.
— На тумбочку, — повторяю я.
Она кладет лифчик и трусики на маленький столик рядом с кроватью, как я ей и велел, а затем выполняет вторую часть моей команды, ложась на кровать. Ее руки лежат по бокам, но пальцы судорожно подергиваются, давая мне понять, что она отчаянно хочет прикрыться.
Безжалостно медленно я забираюсь на кровать и ползу вверх по матрасу, снова раздвигая ее ноги, так что я становлюсь на колени между ними.
— Раздвинь ноги, — приказываю я. — Шире. Я хочу видеть всю тебя. Твой клитор. Твою киску. Твою задницу. Шире, Элоди. — Я рычу, когда она всего лишь на несколько дюймов раздвигает ноги. — Ещё шире.
Ее ноги дрожат, когда она дает мне то, что я хочу. Я кусаю внутреннюю сторону своей щеки, глядя на нее сверху вниз, теряя свой гребаный разум, когда изучаю каждую мельчайшую деталь ее самых тайных, самых священных частей.
Я не сдерживаюсь.
Протягиваю руку и касаюсь ее так, словно она уже принадлежит мне, словно она всегда была моей. Ее влажный жар покрывает мои пальцы, покрывая их в ее соках, и я не могу, бл*дь, отвести взгляд. Она напрягается, так сильно, что пальцы впиваются в простыни, сжимая материал в кулаки. Когда я поднимаю на нее глаза, она крепко зажмуривается.
— Дыши, — говорю я ей. — Если только ты не любитель аутоэротической асфиксии. В таком случае продолжай.