Схватил меня в охапку, крепко, не давая вырваться. Я от бессилия готова разреветься.
— Это все из-за тебя, — бормочу я, едва сдерживая слезы. — Все из-за тебя! Раньше все было хорошо!
— Ты же знаешь, что это не так.
Я все же расплакалась. Повисла в его руках безвольной тряпкой, даже слезы вытереть не могу — он же меня держит.
— Отпусти, — попросила я. — Я успокоилась.
Он не просто разжал руки, помог еще сесть на стул — оказалось, мои ноги держат так себе. Сижу, не понимаю, отчего ногам так мокро, взгляд на пол перевела — лужа кофе.
Как была, в домашних штанах и футболке, в носках, мокрых от кофе. Надеваю сапоги, дергаю пальто с вешалки.
— Ты куда?
— К сыну.
И он, Ярослав Ларин, когда-то любовь всей моей жизни просто встает перед дверями, не давая мне пройти. И я понимаю, неважно, насколько искалечены его колени, сколько на нем шрамов — он сильнее.
— Пусти, — снова прошу я. — Ты не имеешь права…
— В таком виде ты к нему не поедешь.
Он прав, Ярик. Но мне сына видеть хочется буквально до боли во всем теле. Это потребность, которую я не могу унять. Мне нужно увидеть его, обнять, убедить в том, что он жив, материален, не ускользает от меня, не утекает сквозь пальцы.
— Пожалуйста.
— Сейчас выпьешь кофе, оденешься и поедешь.
Я позволяю увлечь себя на кухню, наступая по пути в ту же лужу. Если для того, чтобы увидеть сына, нужно пить кофе, я буду его пить.
— Это что? — спрашиваю я, отдышавшись.
— Коньяк. В шкафу нашел.
— Папин, — вспоминаю я. — Он там уже несколько месяцев стоит. Ярослав, ты что, как я поеду в больницу с запахом перегара?
Он снова на меня смотрит, теперь даже с улыбкой.
— Жвачкой зажуешь. И вообще, лучше немного пьяненькой, чем в истерике. Допивай давай, там всего грамм пятьдесят.
Я прислушиваюсь к себе и понимаю — легче не стало, нет, но вернулась хоть какая-то ясность мыслей. Я допиваю в два глотка — наверное, так люди и спиваются. Затем пью кофе. Бреду в комнату, не запирая дверь раздеваюсь, ищу что надеть. Сейчас мне совершенно безразлично, увидит меня Ярослав обнаженной или нет.
Одеваюсь.