— Они создали группу, стараясь донести до общественности необходимость защиты гражданских прав. И добились многого, пока к ним не внедрили предателя. Агенты КГБ пришли ночью. — Он помолчал. — Нелегко говорить об этом. О том, что с ними сталось.
Я пожал плечами:
— Им хуже уже не будет.
Он ничего на это не ответил.
— Что с ними сталось, Сош?
— Их отправили в ГУЛАГ… трудовой лагерь. С ужасными условиями. Твои дедушка и бабушка были уже немолоды. Ты знаешь, чем все закончилось?
— Они умерли.
Сош отвернулся от меня, подошел к окну и уставился на Гудзон.
— Сош?
— Ты знаешь, как они умерли? — Голос его смягчился.
— Так ты же говорил: жить пришлось в ужасных условиях. Дедушка свалился с инфарктом.
Сош все не поворачивался ко мне.
— Никто не лечил его. Ему не давали лекарств. Не прошло и трех месяцев, как он умер.
— Но ты ведь что-то недоговариваешь мне? — спросил я после паузы.
— Ты знаешь, что случилось с твоей бабушкой?
— Мне известно только то, что говорила мать.
— Скажи мне.
— Баба тоже заболела. После смерти мужа сердце у нее не выдержало. Для семейных пар, которые прожили долгую жизнь, это обычное дело. Один умирает, второй тут же уходит следом.
Он молчал.
— Сош?
— В каком-то смысле это правда.
— В каком-то смысле?
Он все смотрел в окно.
— Твоя бабушка покончила с собой.
У меня внутри словно что-то оборвалось.
— Повесилась на веревке, которую сплела из разорванной на полоски простыни.
Я не мог произнести ни слова. Думал о фотографии бабы. О ее улыбке. Об историях, которые рассказывала о ней мать. О ее остром уме и еще более остром языке. Самоубийство…
— Мама знала? — спросил я.
— Да.
— Она никогда мне не говорила.
— Может, и мне не следовало.
— Почему же сказал?
— Я хотел, чтобы ты видел полную картину. Твоя мать была очаровательной, утонченной женщиной.
Я ничего не сказал, но да, чувствовал.
— Просто я хотел, чтобы ты знал, как это было. Для твоей матери. Тогда, возможно, ты лучше все поймешь.
— Сош?
Он ждал, по-прежнему глядя в окно.
— Ты знаешь, где моя мать?
Здоровяк долго молчал.