Как раз за эти драки, после которых он, чаще всего, оставался целый и невредимый, тогда как Шулепов ходил весь побитый, что смотреть страшно, Эрика Маринеску и считали психом, с которым опасно связываться. За эти драки дёргали в школу мать, а его таскали по комиссиям ПДН. И директриса всякий раз грозила исключением.
Может, и сдержала бы свои угрозы, но Юлька Куклина — богатенькая избалованная девочка-припевочка, отличница, активистка, любимица учителей, — бегала к ней и заступалась: «Маринеску не виноват! Он защищался! Шулепов первый начал!».
Эрик ей потом небрежно бросал: «Не лезла бы ты, Куклина, куда тебя не просят. Без адвокатов обойдусь».
Юлька обижалась, называла его неблагодарной скотиной и бесчувственным чурбаном, клялась, что больше никогда слова хорошего про него не скажет, но при случае снова бежала, выгораживала, брала на поруки.
— Ой, Эрик, забыла тебе сказать! — Юлька стиснула его запястье. — Я же дала моей Викусе тебя послушать. Ну, помнишь, мы на берег ходили в начале июня? Ты тогда у каких-то парней гитару брал и пел… А я записала, вот.
Когда разговор при нём касался денег, Юлька становилась косноязыкой. Напряжённо подбирала слова, запиналась, заикалась.
А жалеть его нечего. Пусть они с матерью и живут далеко не так обеспеченно, как Куклина, Титова, Лисовец, Шулепов и прочие. Но его это не волнует, а значит и её не должно.
— А дай послушать? — сразу оживились девчонки.
— Можно? — спросила его Юлька.
— Нет, — отрезал Эрик.
Что он, клоун тут, чтоб их развлекать? Зачем Юлька вообще при них завела этот разговор?
— Юль, включи, а?
— Ну… Эрик же против, — пожала плечами Куклина, как будто они сами не слышали.
— Да чего ты? — повернулась к нему Ольга Титова. Пожалуй, только она из всех девчонок в классе, не считая Юльки, не робела к нему обращаться. — Интересно же. Я помню, ты же реально раньше в школьном хоре пел.