Узнают, что их кореш готов отправиться к чертям на сковородку, тут же станут все на мертвого валить.
– Да я и живу как человек, а не как овца, – вор потрогал окровавленную повязку на голове – хорошо я его приложил, аж на душе тепло. – Это овцы с работы домой и обратно. И ждут, когда их стричь будут."
"– Так и запишем. Трудовой народ, по мнению рецидивиста Сахарова, – это тупые овцы.
– Гражданин начальник, – урка поежился, вспомнив, что он не в родной для него милиции, а в госбезопасности, где длинный язык и до расстрельной стены доведет.
– Поэт, значит. Ну и какой стих сложишь о своей преступной деятельности?
– Черт попутал. После последней ходки – ни-ни. А тут пацаны местные говорят – пошли, поможешь груз на путях перетащить. Не знал, что крадут.
– Чего?!
– Ну ладно. Предполагал. Признаю вину. Оформляйте чистуху. И на Север. ГУЛАГ – родной дом для вора.
– Эка ты разогнался. Дельце у тебя не первое. Да еще с покушением на мокруху. Но даже не в этом сермяжная суть.
– Так я же не знал! Вы, гражданин начальник, в робе были, а не в форме!
– Так тебе кричали.
– Ну а я не слышал!
– Это ты тройке при областном НКВД объяснишь. Если спросят. Но это вряд ли. Так что был честный вор, а стал контрреволюционный элемент. И попрощаюсь я с тобой, Перс, навсегда.
Вор стал белый, как накрахмаленная простыня. И судорожно сглотнул:
– Но это неправильно! Не по совести!
– Все правильно.
– Ну это… Я сотрудничать готов. Всех сдам. Мне никто не брат. Только не на тройку.
– Я слушаю.
Он начал выдавать что-то жалкое про корешей и малины, про скупщиков, кому толкал товар. Меня это не особо интересовало. Отправлю информацию милиции.
– Ты еще подумай, – сказал я и вызвал конвоира.
Вот же распоясались, твари уголовные. В первые годы советской власти их социально близкими именовали.
Среди задержанных попалась пара человек, работавших на «Пролетарском дизеле» и сбитых Персом с пути истинного.
Один, тупой и здоровый, трудился в котельной.