Почему же не зайти и не справиться, как он себя чувствует, не провести с ним хоть пару минут? Весьма интересно, отчего это Уилфред Энсти так спешил уехать и почему никто не признался, что видел отца Бэддли после семи сорока пяти.
Дэлглиш задал новый вопрос:
— А какое освещение было в коттедже, когда вы уходили? Если его собеседница удивилась, то не подала виду.
— Горела только маленькая настольная лампа на бюро. Я еше поразилась, как он различает слова вечерни. Хотя, конечно, преподобный ведь и так знал все молитвы.
— А утром она была уже выключена?
— О да. Мэгги сказала, что в коттедже было темно.
— Как-то странно, на мой взгляд, — заметил Дэлглиш, — что никто не заглянул туда вечером, чтобы узнать, как там отец Бэддли, или помочь ему улечься.
— Эрик Хьюсон думал, что Миллисента зайдет, — быстро произнесла мисс Уиллисон, — а у Миллисенты почему-то сложилось впечатление, что Эрик и Хелен — ну, сестра Рейнер — согласились зайти сами. На следующий день они все себя винили.
С минуту они сидели молча. Дэлглиш гадал: подходящий ли сейчас момент, чтобы спрашивать мисс Уиллисон об анонимках? Она так ужаснулась его замечанию о Викторе Холройде — не хотелось бы пугать и смущать ее еще сильнее. Но вопрос крайне важен. Покосившись на худое лицо, на котором застыло выражение упрямой безмятежности, он начал:
— Оказавшись в коттедже отца Бэддли, я ознакомился с содержимым его бюро, просто на всякий случай — вдруг там окажется неотправленное письмо ко мне.
Вопрос подействовал на мисс Уиллисон хуже, чем Дэлглиш опасался. На миг она словно утратила дар речи. Адам терпеливо ждал, пока наконец не услышал ее голос.
— Я получила одно такое письмо за четыре дня до смерти Виктора. Оно было совершенно… непристойным. Я разорвала его на мелкие кусочки и выкинула в туалет.
— Туда ему и дорога, — с напускной бодростью заверил Дэлглиш. — Однако мне, как полицейскому, всегда жаль, когда уничтожают улики.
— Улики?
— Видите ли, рассылка подобных писем может считаться правонарушением. Они же могут причинить людям много горя.