Опыта у него было куда как поболее, чем у меня, что и привело к нашим с ним доверительным взаимоотношениям.
В двух словах я поведал ему о своих размышлениях.
– Да, дела… А ребятам-то почто не сказал?
– С самого начала в душу плюнуть? Они же наверняка себя на ее месте представили бы. И что потом?
– А сейчас – что изменилось? Ну вот, дойдем мы до места, найдем ее, и что тогда?
– Дойти мы сможем, тут двух мнений быть не может. А вот найдем ли?
– Это вдруг почему?
– Майор сказал – она не ходит. Однако же мин понаставила? И кто нас через них проведет? Если она, паче чаяния, вдруг в беспамятстве лежит или того хуже? И как она, лежачая, нас проводить будет?
– Я думаю, старшой, треп это все.
– Нам, Михалыч, полтонны тротила вовсе не надобно. Двести грамм рванет – и хорош! У меня за спиной, чай, не рота стоит.
– Тогда, старшой, я первым пойду. У меня глаз, чай, всяко получше, чем у вас всех, вместе взятых, будет.
– Добро, Михалыч, тогда так и поступим.
– Хорошо, командир. – Могутов привстал, собираясь на свое место.
– Ты о чем это?
– Про радистку. Сказал же – потащим ее, значит, в душе ты решение уже принял. И оно, командир, – правильное.
Дальнейший путь до места высадки был обычным и ничем особенным мне не запомнился.
Приземлившись, мы спрятали парашюты и, осмотревшись, бодро потопали в нужном направлении. Насчет того, чтобы успеть к обеду, – это майор, понятно, загнул. Однако же часам к четырем я увидел первый из указанных мне ориентиров – кривую ель.