Так что снять ее не выйдет.
– Это правда?
– Я очень сейчас на шутника похож?
– Не очень.
– Вот так ты и дальше думай. Эвакогруппе скажешь – контужена, плохо помню, что и как.
Точку на карте покажешь, про мину расскажи. А все остальное – вспомнишь только в госпитале на Большой земле. Этого ты им, естественно, не говори прямо, но дай понять, что СЕЙЧАС вспомнить не сможешь. Они должны быть заинтересованы ТЕБЯ целой и невредимой через фронт перетащить. Как они это сделают – мне по барабану. Пусть хоть прорыв организовывают, документы этого стоят, ты уж мне поверь.
– Так свои же придут, что ж я им врать-то буду?
– Свои и оставят тебя тут дальше лежать. И совесть их мучить не будет ни секундочки. У них ПРИКАЗ – доставить ДОКУМЕНТЫ. Про тебя в этом приказе ни строчки нету. А вот МНЕ все их соображения – пофиг! Мне ТВОЯ жизнь важнее ЛЮБЫХ оперативных комбинаций и целесообразности. Кто бы эти комбинации ни крутил, и чего бы он при этом не придумывал.
– А как же ты? У тебя же вся надежда на эти документы и была?
– Во-первых – не вся.
– А почему – черный бушлат?
– Бывших зэков в начале войны так одевали. Формы не хватало на всех. Ворота лагерные открыли, приказ прочитали, винтовки в руки – и вперед, на войну.
– Да, дядя Саша.
– Тогда – вперед. Давай, пиши свою бумагу.
Пока Котенок составляла разведдонесение, я придирчиво осматривал свои запасы. Тушенка – пара банок, еще какая-то банка без этикетки, кусок хлеба, шмат сала. Колбасы кусок нехилый – может, Котенку отчекрыжить половину? Флягу с питьем у немцев попросим. Нож, штык.
– Дядя Саша, я все – написала уже.
– Ну и молодец. Теперь на боковую, спим. Мне сил набираться надо. Утром покормлю тебя и в путь.
Я убрал Маринкино творение за пазуху и начал устраиваться на ночлег.