Вкууусно…
— Только не умирай… — Одри присела возле Армона, это я понял по звуку, но смотреть не стал.
ГЛАВА 27
Два месяца спустя…
Родовое поместье Раутов в Кайере по-прежнему разрушено, единственное, что успели сделать — это вынести мусор и разбитую мебель. Теперь комнаты встречали гулкой пустотой и светлыми пятнами на месте бывших шкафов и комодов. Я уже заказал новый интерьер, но мастера огорчили, что обставить дом в короткие сроки не получится. Так что теперь у меня была узкая лежанка в спальне, и в гостиной — два кресла, стол, который каким-то чудом уцелел, и парочка сундуков.
И, глядя на поместье, было обидно осознавать, что его разворошили без цели, просто Шинкар выгонял меня из города и загонял в Пустошь. Все это время, начиная с первого визита Одри, тень Меченого стояла рядом, направляла и руководила, ведя меня к жертвеннику в старом храме."
"Он хотел, чтобы я пришел в Пустошь. Сам, добровольно. Чтобы умер на той плите, наполняя кровью ритуальные камни. Не об этом ли говорил Дориан? Он ведь тоже твердил что-то о камнях, что уже разбросаны, просил предупредить императора.
И что именно произошло в Пустоши, я не понимал.
Мои раны заживали долго, хотя я и не хотел в этом признаваться. Как мы достигли Кайера, я помню смутно, все затянуло дымкой боли и беспамятства. Зато когда я пришел в себя, то понял одну занятную вещь. Связи с Одри больше не было. Видимо, боги причислили меня к умершим, и слова «только смерть разлучит нас» сбылись.
Я уже второй раз в своей жизни покинул Пустошь, много лет назад на границе меня нашли бродячие кочевники, направляющиеся в северные пределы. Воспоминания о прошлом вернулись ко мне, но вопросов так и осталось больше, чем ответов. Да и новые прибавились…
Впервые по-настоящему очнулся я спустя пару недель, уже в столице, в доме почтенного целителя Сиолиса Норгулиса. Поговаривали, что он даже пользовал в свое время членов королевской семьи, хотя, скорее всего, поговаривал сам Норгулис, набивая себе и без того немалую цену.
Я открыл глаза и облизал сухие губы.
— Лекс! — мутное пятно, нависшее надо мной, уплотнилось и воплотилось в знакомые искусанные губы, высокие скулы и встревоженные дымчатые глаза с розовой каемкой по краю радужки. Одри облегченно улыбнулась. — Слава Богине! Ты очнулся.
Я вновь облизал губы, и она схватила со столика кружку, дрожащими руками поднесла мне.
— Одри, что из слов «пошла вон» ты не поняла? — хрипло спросил я.