Но и сам не удержал равновесия и достаточно неудачно рухнул на него сверху, сильно ударившись.
Моя случайная жертва жалобно застонала, я сполз с его тела. Пальто, в которое был одет молодой человек, порвалось, и на брусчатку посыпались многочисленные маленькие бумажные свертки. Один отлетел прямо ко мне, я протянул руку и приоткрыл его.
Семена. Крупные, в пленчатой темной кожуре.
- Я не хотел, - пробормотал молодой человек, - простите меня…
Теперь, приглядевшись, я узнал его по описанию Наума Натановича. Передо мной был один из его коллег – Александр, «инвалид детства».
Я все-таки умудрился отыскать вора, пусть и весьма случайным образом.
Тяжелый топот сапог раздавался уже в непосредственной близости, причем со всех сторон. Бежать было некуда.
Можно было попытаться прорваться с боем, но я не хотел калечить наших солдат, да и все равно вряд ли сумел бы уйти – слишком много народу ко мне приближались.
Что делать? Прыгнуть в Мойку? Все равно не уйти, достанут.
Поэтому все, что я сделал, это встал на ноги, поднял руки вверх и громко выкрикнул:
- Не стреляйте! Свои!
Первый же подбежавший красноармеец, не раздумывая, ткнул меня прикладом винтовки в лицо.
В глазах мгновенно помутилось, кровь хлынула на чистый, белый снег, но сознание я не потерял, лишь пошатнулся и выставил вперед руки, защищаясь от нового удара.
Но второй удар от подбежавшего с другой стороны солдата пришелся мне в затылок. И этого мне уже хватило.
Тьма.
Глава 19
Интерлюдия 2
Генрих фон Метерлинк страдал невыносимой головной болью. Казалось, череп в следующую секунду разорвется на куски. Ломило затылок, неистово стучало в висках. И главное, к этому нельзя было привыкнуть. Все началось с того страшного ранения, в котором Генрих лишился левого глаза, и не бывало дня, чтобы боль не давала о себе знать.
В остальном же, капитану особо не в чем было жаловаться на жизнь. Его не пытали, чего он в душе постоянно боялся, кормили сносно и даже лечили.