Если бы я мог исследовать выходы орилоунской сети метро, я не бродил бы вслепую, но орилоуна на Маате уже нет, а на Орилоух и в Горловину мне, наверное, уже не попасть. Да и этот орилоун, сами говорите, мертв, работает как мембрана: сюда пропускает, а обратно нет. Недаром Шаламов не стал пробиваться к нему.
Солнце зашло, сумерки завладели землей внизу, и краски сразу потускнели. Из красивой асимметричной «этажерки» орилоун превратился в разваливающийся многоэтажный барак, с покрытыми плесенью стенами. Но через минуту над котлованом зажгли мощные осветители, и орилоун снова засверкал белизной и муаровой вязью «настенной росписи».
– Знать бы, оживет ли в Шаламове человек, – пробормотал Ромашин словно про себя. – Можно было бы просчитать его появление. Или все человеческое в нем подавлено?
– Вряд ли, – пробасил внезапно Железовский, умевший быть проницательным в нужный момент. – «Наши тела состоят из пепла давно угасших звезд»[72], помните? Люди – представители вторичной, если не энной, волны разума, а «черные люди» – представители уже исчезнувшей ветви существ – нечто среднее между живым и неживым, между разумом и сложным инстинктом.
Ромашин с интересом посмотрел на математика, мысленно приказал киб-пилоту: в Хатангу, к метро. Пинасс взял курс на юго-запад, набрал скорость.
– Вы знакомы с информацией по «черным людям»?
– Я в группе по их исследованию.
«Кажется, даже для работника моего уровня могут быть приятные сюрпризы, – подумал Игнат.
– Вы не договорили.
– Человек от маатанина отличается настолько, что никакая целевая перестройка нервной системы не способна превратить первого во второго.
– Но зачем тогда чужая генная память начинает переделывать человеческое тело, если не способна сделать полноценного маатанина?
– Эволюция «черных людей» шла иным путем, нежели земная: от большого числа органов с небольшим числом степеней свободы.
Ромашин задумался, глядя на уносящееся назад и вниз пятно света. Кивнул своим размышлениям.