Он, конечно, мог бы добиться своего и забрать кокон из управления, уничтожив «склад» и оглушив людей из отряда охраны, но сработал какой-то человеческий «предохранитель», останавливающий нормального человека перед свершением аморального поступка, а тем более преступления. В глубинах психики все еще сохранились уголки нравственности, свойственные людям и не перерожденные памятью «черного человека», но день ото дня они сжимались, уменьшались, таяли, и вместе с ними таяли нравственные оценки собственного поведения Шаламова и возможности адекватного ответа на внешние раздражители.
Он вернулся в квартиру, которую снял под последним влиянием своего «я», и два часа «отдыхал», то есть находился в глубоком трансе, пока мыслил и действовал «черный человек». Очнулся Даниил в незнакомом месте, огляделся и через несколько мгновений понял, что «черный» привел его в институт травматической нейрохирургии мозга, где работал Клим Мальгин.
Благодаря встроенной в стены аппаратуре эмоционального съема, пси-настройки и видеопласта посетители центрального холла института видели и чувствовали то, что хотелось и что их успокаивало, поэтому для каждого холл выглядел по-своему; Шаламов оказался в дежурном зале СПАСкурьерской службы, интерьер которой всегда отвечал его внутренним представлениям о порядке и дисциплине.
Усмехнувшись попытке местной автоматики внушить ему бодрость, Шаламов обошел прозрачную центральную колонну холла – единственную деталь интерьера, которая не менялась в зависимости от внушаемых картинок, и вызвал дежурного.
Шаламов не стал тратить время на звуковой разговор, а сразу проник в память машины и выяснил, где находится лаборатория нейропроблем, которой заведовал Мальгин. Через несколько минут, мысленным усилием открыв замок двери, Даниил вошел в кабинет нейрохирурга, своего бывшего друга, единственного из всех друзей, кто видел в нем только пациента, несчастного человека, судьбой которого распорядился случай.
К удивлению Шаламова, киб-секретарь кабинета не содержал никаких сведений относительно своего господина, в его памяти не осталось ничего, что касалось личной жизни Мальгина, связей, планов или заметок, только данные по медицине катастроф и бланк сообщения об операциях, проведенных сотрудниками лаборатории.