Четверостишие было произнесено в манере Лондона, обмолвившегося как-то, что он любит древних поэтов, в том числе и Германа Мелвилла.
– Майкл? – прошептал хирург. – Вы Майкл Лондон?!
– О нет, – рассмеялся Паломник. – Но я встречался с ним и позаимствовал многое из того, что и кто он есть. Я вообще вмещаю много других «я», людей, нелюдей, негуманоидов. Если захотите когда-нибудь – присоединяйтесь. До встречи.
Паломник исчез. Вот он только что сидел рядом, живой, теплый, излучающий расположение и доброжелательность, и вот его уже нет, словно выключил видео.
Какое-то неясное предчувствие, тень тревоги, заставило Мальгина отвлечься от невеселых дум и переживаний. Он внимательно осмотрелся, надеясь увидеть того, кто посмотрел на него «сквозь прищур нечеловеческого взгляда», но мир Дайсона был дремотно спокоен, тих и почти мертв, если не считать «живых»» развалин вудволлового леса. И все же что-то изменилось в нем, появилось нечто чужеродное, связанное с глыбистым строением скелета орилоуна.
– Футур-память, – шепнуло одно из многих «я» Мальгина, отвечавшее за его рассудок.
Клим сосредоточился, активируя все свои человеческие и интрасенсорные органы чувств, пока не достиг состояния дзансин – готовности отразить любую психологическую и физическую опасность. Водопад знаний, непереводимых на человеческий язык, хлынул через открытые шлюзы психики, и Мальгин увидел призрачный веер возможных событий. Времени на анализ всех вариантов у хирурга не было, но главное он схватил: все варианты пророчили беду.
– Уходи в Запределье личных оценок, – снова шепнул заботливый внутренний голос, – иначе останешься здесь навсегда.
Странно, что Паломник не предупредил, мелькнула мысль. Впрочем, может быть, он считал, что колдун должен справляться со своими бедами сам?..
В следующее мгновение Мальгин остановил свое собственное биологическое время, выключив себя из общего психофизического потока.