Она все еще работала с ксенологами над Маатом, звонила редко и то лишь для того, чтобы перекинуться парой ни к чему не обязывающих фраз. В таких случаях Джума всегда вспоминал великолепное высказывание Элберта Хаббарда: «Не понимающий вашего молчания, вероятно, не поймет и ваших слов». Карой не понимала молчания Джумы, и надеяться на восстановление прежних отношений было все трудней.
Час безопасник потратил на зарядку и обычную утреннюю программу тэквондо, принял душ и приготовил завтрак на двоих. Ромашин позвонил ровно в семь, ни секундой раньше, ни секундой позже.
– Как спалось?
– Нормально, – сказал Джума, впуская гостя. – Один я всегда сплю как младенец. Под утро видел сон, будто я снова смотрю на глубокий кратер. Видимо, причина его появления потрясла меня больше остальных чудес, вот и снится.
В гостиной он кивнул на столик, накрытый для двоих.
– На всякий случай я приготовил завтрак и на вас.
– Не откажусь, – кивнул Ромашин, осматриваясь.
В квартире безопасника он оказался впервые.
Сверхсовременный мебельный гарнитур Хана создавал неожиданные пространственные и цветовые эффекты: иногда комната будто таяла в искристом мерцании, открывала «дальние дали» или «окна в космос», затем сжималась в тесный кокон из сверкающих паутинных полотнищ и золотых сетей и снова распахивала дверь в «иные миры». Почти все предметы гарнитура – от кресел, дивана, стенных панелей до приставки «домового» и видео, книжных полок – меняли форму в зависимости от игровых комбинаций, управляемых «домовым», и лишь два из них оставались неизменными при всех превращениях: столик с завтраком и витейр в рост человека – объемное голографическое фото Карой Чокой.
– Почему вы разошлись? Если вопрос неприятен…
– Отчего же? Все очень просто: я не понимал, что нельзя быть умным, – Джума улыбнулся, – в постели. Впрочем, в этой шутке есть доля истины. Кроме того, я не знал, что между «да» и «нет» не существует границы.
Ромашин с любопытством оглядел погрустневшее лицо хозяина, хотел что-то сказать, но передумал.
– Самое жуткое из ощущений – чужой! – продолжал Джума Хан, уходя в свои мысли и с видимым усилием возвращаясь к действительности. – Но я это пережил. Садитесь, Игнат.
Ромашин еще раз, более внимательно, посмотрел на безопасника и перевел разговор на другую тему.
– Мне тоже иногда снятся забавные картинки, из тех, что успел увидеть. Как говорится, песнь обманчивых снов.