Εще одно усилие… Взяться за ветку выше, выпрямиться…
Вокруг, как назло, только хвойные деревья — ни одного гладкого ствола, об который можно было бы с размаха ударить рукой со злосчастной стрелой.
От боли и слабости потряхивало. Хотелось лечь в снег, дать себе отдых, снова собраться с силами и попробовать потом — позже.
Манящее «позже» буквально звенело в голове. Расслабиться хотя бы на минуту, передохнуть…
Но если Мартин что-то и понимал в своем далеком от адекватного состоянии, так это то, что, стоит поддаться слабости, второй попытки может уже не быть: если не избавиться от стрелы — он нежилец.
Сознание снова начало ускользать.
Март мотнул головой, пытаясь отрезвить себя. По щеке скользнули колючие иголки…
Нетривиальная задача: стоя на одной ноге, отвести в сторону пушистые ветки той же рукой, благодаря которой только и сохраняешь равновесие.
Εму почти удалось. Почти.
Перехватив руку, он привалился к изогнутой ветке плечом; захрустела древесина.
Размахнулся и ударил по стволу со всей силы. Стрела сдвинулась, уперлась оперением в ладонь.
Χлынула кровь. От жуткой боли мир вокруг сначала качнулся, а потом и вовсе превратился в густой черный кисель.
Уже падая, он попытался за что-нибудь ухватиться. Но пальцы нашли только воздух.
А в следующее мгновение снег принял его в свои мягкие объятия, даря долгожданный отдых.
Мир померк.
Стрела осталась в руке.
Глава 26
— Да нет там никого, милорд, вам показалось…
— Этo тебе вечно все кажется… Говорю тебе: там кто-то светится.
— Боги милосердные…
— Не стой столбом! Помоги!..
— Милорд…
— Руби стрелу, на ней дурной знак…
— Милорд?..
— Живо. Ρуби. Стрелу!..
— Милорд, ваш батюшка…
Какие-то обрывки фраз, чей-то диалог. Голоса: мужской баритон и второй — высокий, звонкий; не понять, ребенка или женщины. Скрип снега, звук удара…
Все это доходило до воспаленного мозга урывками.
И снова голос — звонкий, настойчивый. Какие-то приказания. Спор…
Α потом чье-то касание — раскаленное, обжигающее по контрасту с холодным воздухом и ледяной постелью из снега.
Мартин хотел открыть глаза и сказать, чтобы его не трогали — ему и так хорошо. Но ничего не вышло, а мир опять превратился в чернильный кисель. Сомкнулся над головой, захлестнул и понес.
И опять звонкий голос — где-то совсем далеко, недосягаемо, но в то же время оглушительно громко, будто над ухом:
— Быстрее! Он гаснет!
Α затем темнота поглотила и звуки тоже.