Если бы на душе могли оставаться синяки, Рита ходила бы вся желто-фиолетовая.
И она придумала, что сбежит.
Оставит их всех – и верного Валерку, и мать, готовую грудью заслонить непутевого своего ребенка от всех насмешек, и трепетного отца, обожающего ее. Не позволит, чтобы они, такие хорошие, страдали и мучились из-за нее.
А ребеночка станет одна растить.
Сама все испортила – самой и разгребать. А Валерка пострадает, а потом найдет себе другую девушку, честную.
Именно это она, глотая слезы, и выложила Грабарю.
Даже прощения просить не стала – и так ясно, что нет ей прощения.
– Не мой ребенок? – осоловело переспросил Грабарь.
– Я не знаю!
Валера потер бритую голову.
– И ты, значит, того… Уехать собралась?
Рита молча кивнула.
– В Нижний?
Еще один кивок.
– Подальше от меня?
Рита даже кивнуть не смогла, только вздохнула тяжело.
– Ну дууууура! – восхитился Грабарь. – Во дура! Я бы тебя нашел бы! Нижний – ха! – чо там искать-то!
Рита сжала губы:
– Зачем бы ты меня искал?
В характере Валеры было бы ответить «рыло начистить».
– Пацана растить.
– Какого еще пацана?
– Нашего.
Рита посмотрела на Грабаря. Валера глуповато таращился на нее, и ее охватила злость.
– Ты что, не понял?.. – яростно начала она, потому что даже у тупости Грабаря должны были быть пределы.
– Это ты не поняла! – перебил он.
Рита осеклась."
"– Пацан – наш, – отрубил Валера.
– Дуууура!
И ласково чмокнул в макушку.
Тут Рита позорно разрыдалась, потом целовала Грабаря, потом рыдала снова, потом смеялась, а потом вспомнила, что надо выгораживать отца.
Но в свете того, что никуда не нужно было теперь ехать, что Валерка ее простил и даже слышать не желал о том, что не сможет растить потенциально чужого ребенка, она чувствовала, что ее переполняют силы.
Где-то внутри даже поднималось чувство гордости: Ритка-мстительница-за-честь-родных. Кровавая Маргарита! На суде ее наверняка сфотографируют для местных газет. Надо будет левым профилем поворачиваться, там родинка красивая на щеке.