Доколь же ей напоминать будут о таком грехе?!
Филимон Прокопьевич поднялся с лавки. Ох, как ему осточертели все предания про Лота!
– Погрелась, бабка? Иди.
– На другой день сказала старшая дочь Лота младшей…
Филимон Прокопьевич не стерпел дальнейшего. Подскочил к бабке Ефимии, и, схватив ее под мышки, приподнял с табуретки:
– Говорю, обогрелась, иди. Наслышался твоих сказок, буде. И без того накликала на мой дом беду. Иди себе.
– Погреться бы мне. Остудина в теле. Видит бог!
– Ступай к Авдотье Елизаровне и там грейся.
– К Авдотье? Ведьма Авдотья-то. Истая ведьма. Прогнала меня.
– Тогда шуруй в сельсовет. Там разберутся.
– В Совет? И то! Дай руки-то погреть. С испару зашлись. Не помню, не помню, чтоб сразу после покрова дня так лютовал мороз. Студено, студено на улице. Ту ночь провела в Таскиной. Добрые люди приняли хорошо. Как фамилия-то? Запамятовала. Еще сам хозяин читал мне газету про сраженье под Москвой. Говорит: Москву ни за что не отдадут Гитлеру. Я-то ему толковала, как в Москву заявился Наполеон и как горела потом Москва.
– Были да сплыли, – подвел черту Филимон Прокопьевич, не чая как выжить старушонку.
– И то верно, и князья, и дворяне, и сам царь.
– Ступай, ступай, – подталкивал Филимон Прокопьевич. – Давно помирать пора, а ты все еще шляешься по земле.
– Пора, пора. Чую смертушку. Сон такой видела. Амвросий праведный будто явился за мною. Взял так за руку и говорит: «Заждался я тебя, Ефимия, пойдем».
– Вот и ступай к нему, к возлюбленному своему. Ступай, ступай, пока ночь не пристигла.
– Зол ты, вижу, Прокопий. Каким был Ларивон, дед твой. Сам себя возлюбил, яко тварь ползучая свой хвост.