«Наемный человек – поруха хозяйству, – говаривал Прокопий Веденеевич, рачительный и суетливый. – Работник за копейку рубль в землю вгонит. А мы сами. Попотеем, зато зимушку пузо погреем».
Как тут все переменилось!"
"Мать – старуха. В силу ли ей содержать дом и хозяйство? Отец, как сообщила Головешиха, при лесхозе обосновался. Да, он знает отца. Не прижился он в деревне. Единоличник. Собственник.
Настывшее железо щеколды жгло руку. Демид долго стучал кольцом в дверь, чувствуя, как кровь бурно приливала к голове и к сердцу, отчего ему стало жарко.
– Кого тут черт носит?!
И этот злой, ворчливый голос отца как-то сразу воскресил тяжелую память детства. Будто что-то наплыло на Демида изморозью, серым, пробирающим до костей туманом…
– Погреться можно, хозяин? – спросил Демид, зябко потирая ладони.
Филимон Прокопьевич рявкнул:
– Христарадничаешь? Самим жрать нече!
Вот теперь он окончательно узнал отца.
– На тепло-то не скупись, хозяин.
Филимон Прокопьевич булькнул, как рассерженный индюк:
– Тепло, старик, оно тоже даром не дается в таперешние времена. Откуда будешь?
Демид ответил с заминкой:
– С… прииска.
– С которого? Тут приисков много, господи помилуй, и все на ладан дышат.
– С… Благодатного.
– Эва! Что у те за кладь? Волки? Эх-ва… Где завалил? В Татарской рассохе? Ишь ты! Тут их пропасть. Волчица и сам волк? Смотри ты!
Филимон сошел с крыльца, пнул ногою волков, нагнулся и, запустив пальцы в шерсть, наставительно проговорил:
– Ошкуривать надо, приискатель.
– Берите их целиком! – кинул Демид, не в силах одолеть неприятную нервную дрожь.
Филимон Прокопьевич еще раз булькнул гортанным выдохом, но миролюбиво проворчал:
– Оно и то верно говоришь, старик. Куда тебе с ними канителиться. А мы вот их затащим в баню, она еще горячая – недавно мылись.
Демид втянул голову в плечи, деревянным шагом поднялся на крыльцо. За ним шел сам хозяин. Сколько лет не был в сенях Демид, а безошибочно впотьмах опустил руку на дверную скобу. Напахнуло теплым, застоявшимся воздухом избы. Полумрак.