– Умора! Ха-ха-ха! Да ведь ты так иссохнешь, как тополь Боровиковых. Разборчива, что ли?
– Н-не знаю. Не могу.
– Ну, а если он?
– Он? Он?
Анисья застеснялась и закрыла лицо ладонями.
– Лопнуть с вами можно, фантазерки вы образованные, – рассердилась Груня. – А жизнь-то проще, скажу тебе. Проще и слаще. А ты ее сушишь, и сама сухарем станешь. Да нет, не верю! Скрытная ты.
– Ты што раскаркалась, ворона!
– Спи, лешак!
– Мотри, вздую тебя, ворона!
– Я тебе вздую, леший! Спи.
Дед Гордей поворчал еще и притих. Груня разлила остаток настойки в два стакана.
– Я не буду. Извини. Ты же видишь – пьяная.
– Выпьем за то, чтоб свершилось то, что я задумала. Про тебя задумала. Слышишь? Не я буду Гордеевой, если не сведу тебя с ним. Ладно, молчи! Хоть раз в жизни отведай счастье, а тогда и отнекивайся.
– Как же… не понимаю… я… он…
– И ты и он будете вместе! Нравишься ты мне, Анисья.
В большой горнице пахло цветами. Лапы фикусов висели над кроватью, черные, как смоль. Рядом спала Груня. Анисья долго не могла уснуть.
Как пронзительно зазвенело в ушах! Будто ее кто ударил. Да, да! Она же просила, чтоб Демид ее ударил. Но он не поднял на нее руки. И от этого ей было еще больнее.
Она еще видела черные листья фикуса, угол полукруглого окна, потом все перекувырнулось, и она как-то вдруг сразу перестала чувствовать собственное тело.
Но Демида не было. Он слился с радугой…
На другой день Анисья собралась в дальнюю дорогу, в Красноярск, в командировку. Складывая в чемодан белье, платья, вспомнила вчерашнее и готова была бежать к Демиду просить прощения.
«Нет, нет! Разве такое прощается?»
С матерью расстались сдержанно. У Головешихи на лице от вчерашней потасовки прикипели синяки и губы вздулись.
Стальные подполозки на оголенной земле неприятно визжали: по коже мороз продирал. Караковый мерин с лохматыми бабками, напрягаясь, еле тащил кошевку по трудной дороге.
За деревней поехали веселее. Здесь еще лежал оледенелый снег.
Воздух синий, прозрачный. Вдали виднеется Жулдетский хребет.