Неужели до такой степени может изуродовать постыдное стяжательство, крохоборство, когда человек в состоянии голодать, лежа на хлебе?
– Так что же у тебя в сундуках в самом-то деле? – остановился Демид перед матерью.
Желтое, иссохшее лицо матери пугливо отвернулось от сына, а тонкие, скупые губы прошептали:"
"– Рвань разная, Демушка. Истинный бог! Врет Иришка-то, врет! Чтоб ей не видеть белого света.
– Где ключи?
– Дык утеряла. Давно утеряла. Рвань-то чо смотреть?
– Может, в рванье найдется кофта почище, чем на тебе сейчас?
– И, милый! Весь народ во рванье да в хламиде.
Демид раза два прошелся по избе, заглянул на печку, под кровать, будто что искал.
– Значит, ключи потеряла?
– Мать пресвятая богородица, да што же это такое?! – взмолилась мать, не в шутку пугаясь.
Она видела, что Демид вытащил из-под печки конец толстой проволоки, из стены гвоздь, нашел заржавленные стамески, щипцы и перешел в горницу.
Возле стены – два сундука, куда бы можно было ссыпать кулей по пять пшеницы в каждый. Демид приподнял один из сундуков – тяжел, наверное, не одно рванье.
– Осподи! Царица небесная! Помоги мне, горемычной да обездоленной, – начитывала мать, всплескивая костлявыми ладонями. – Чо делаешь, Демушка! Замки-то испортишь! Матушки-светы! Замки-то ханут… Таких нету таперь, осподи!.
– Рванье можно не замыкать.
– Агриппина великомученица, помоги мне! Демушка, не ломай замки-то. Ключи найду. Завтра найду.
Но Демид прилаживал отмычку. Филимониха, видя, что никакие уговоры и молитвы не действуют, проворно выбежала в сени, достала там из тайника связку ключей, принесла сыну.
Со странным, далеким звоном запел внутренний замок трех оборотов. Музыкальный звук замка, раздавшийся как бы из минувшего века, резко и злорадно прозвучал в затхлой горнице.