Уж эти соглядатаи! Ничего-то, ничего от них не скроешь!
А Анисье так бы хотелось побыть с Демидом наедине. Открыться, рассказать все о матери… Она взглянула с неприязнью на Марию Спивакову и нечаянно встретилась с глазами Полюшки. У той в глазенках плескалась откровенная ненависть.
– Ну, как, Демид Филимонович, ожил? Тайга – это тебе не плен. Хорошие люди у вас в отряде?
– Везде, хорошие люди, Мария. Когда мне овчарка глаз выдрала, думал, концы отдам. А ничего, и в плену выжил. Выходили, выкормили, делились последним куском.
– Диверсантов?!
– Были и такие проходимцы. Мне вот пришлось с одним столкнуться в комендатуре лагеря. Жалко, не перервал ему горло!
Анисья побледнела.
– Что с тобою, Уголек?
– Душно что-то.
– Ну, и как же потом? – напомнила Полюшка.
– Вот я и говорю: одни от страха сами лезли в петлю, вербовались кто куда. Другие – сопротивлялись. Ну а я – рвался домой. Домой, домой!.. Подняли меня вот так ночью к английскому коменданту, тут я и встретился с проходимцем из русских. Тоже сватал меня на предательство. Из кожи лез, сволочь, доказывал, что если я вернусь домой, то схвачу лет двадцать каторги, а то и пулю в лоб. Помяли меня тогда здорово!
Да, он хватил лиха. Жил как мог и где приходилось. И все же совесть у него чиста.
XI
В этот же день Анисья повстречала отца. Шел он улицей, балансируя у забора с мешком за плечами.
– Э! Анисья! – вместо приветствия сказал Мамонт Петрович.
– Вот… От матери ушла.
– Добро, добро! А ну, зайдем ко мне, потолкуем…
Жил он теперь с казачкой Маремьяной Антоновной, женщиной боевой, прижимистой, бельмоватой на один глаз. Почему Маремьяна женила на себе Мамонта Петровича, так и осталось неизвестным. То ли жалко ей стало ютившегося в конюшне Головню, то ли решила жадная Маремьяна Антоновна замолить грехи свои бескорыстием Мамонта Петровича.