– Как зорька, так я на Плутоне. На коня и пошел! Годы вот только подкузьмили: разматываю шестьдесят третий.
– Значит, Степан разошелся с Агнией?
– Разошелся. Как приехала его хохлушка, так и кринки побили! Да она ничего, живет. Молодчина! Женщина, можно сказать, героическая. Показала себя лицом в деревне. Сразу, как приехал Степан, распрощалась с геологами и вступила в колхоз: сама назвалась в доярки на ферму. Может, хотела к Степану поближе быть, привязать его к себе. Да не судьба, видно! Полтора года доила коров.
Так вот про какую Полину говорил мастер по сплаву леса…
И, как бы между прочим, Анисья спросила:
– Демид Филимонович женился?
– Хэ! Интересуешься?
– Просто так.
– Про лебедя сказка! Ишь ты, «просто так»! А что если я скажу: женился и от счастья ног под собой не чует, тогда как? Э?
Анисья не знала, куда спрятать собственное лицо от глаз отца.
– Правильно, Анисья. Какой может быть разговор про Демида Боровикова, когда вот он, у меня на руках, Демид Мамонтович? Мыслимо ли с двумя совладать? Я так и заявил Демиду Филимонычу: напрасно, говорю, интересуешься Анисьей Мамонтовной. Если бы она, говорю, имела к тебе касательство, то письмо прислала бы.
– А он что, интересовался?
– Неоднократно.
– Спрашивал?
– Говорю, неоднократно. А я ему: нет, говорю, писем и не жди.
На пригорке показались поскотина и знакомые березы на кладбище.
– Ты мне покажи, где ее похоронили, – тихо промолвила Анисья, не взглянув на отца.
Мамонт Петрович молча открыл ворота поскотины. И когда Анисья провела за собой Плутона, закрывая ворота, спросил:
– Может, в другой раз?
– Нет, лучше сейчас.
– Тогда пойдем. Привяжи Плутона у поскотины. Мамонтович спит, как богатырь. Умаялся, сердечный. Пусть отдыхает, пока на руках носят. Когда сам понесешь – тогда не отдохнешь. «Давай, скажут, Головня, разворачивайся на всю катушку.
VI
Тихо, словно спросонья, шептались гигантские березы, какие растут, наверно, только на кладбищах.