И кажется Мамонту Петровичу, что вот эта торная дорога, по которой он идет сейчас с Анисьей, впервые протоптана его ногами и что он шел по ней давным-давно, чуть ли не тысячу лет назад, когда здесь, в глухомани, люди жили в дремучих потемках староверчества и вся Белая Елань открещивалась от поселенцев, как от нашествия антихриста. И слышится Мамонту Петровичу нутряной рык Прокопия Боровикова: «Изыди, сатано! Изыди!» И толпа, глазастая, дикая, холстяная, распахнув рты, орет на него в сотню глоток, тычет пальцами, крестится, кидая камнями, а он, Головня, видит себя молодым парнем.
В ту пору про раскольников говорили: «Что ни дом – то Содом, что ни двор – то Гоморра, что ни улица – то блудница». И раскольники отвечали: «Режь наши головы – не трожь наши бороды». И молились усердно, всяк по-своему.
Давно ли?
На памяти Мамонта Петровича шумел тополь Боровиковых, и косматые тополевцы на ильин день справляли всенощную службу под деревом.
И вот за каких-то двадцать лет исчезли раскольничьи толки, и сами старики редко вспоминают, кто и в каком толке состоял.
И Мамонт Петрович постарел – теперь ему не совладать с пудовым молотом; и голова засеребрилась у Мамонта Петровича, а он все еще видит себя молодым парнем и никак не может помириться со старостью.
Была Дуня Юскова. Совсем недавнее и в то же время далекое, как синь-море от Белой Елани.
Ее нет, Дуни! Но вот рядом идет Анисья – настороженная, стройная, с кудряшками красноватых волос, раздуваемых горячим ветром.