– Я слышала Марчеллу Раскати в опере, – сообщила Шарлотта Лючии, чтобы немного отвлечься, хотя урна, которую она вытащила, была очень тяжелой, а пол, усыпанный соломой, несмотря на усилия постоянно подметавших его горничных, был очень грязным.
Лючия удивленно вскинула брови:
– Марчелла Раскати? La porcellina?
– La porcellina? Как это переводится? – невинно осведомилась Амелия.
Она стала им помогать, как подозревала Шарлотта, чтобы ускорить процесс и уберечь ковер в гостиной. Но потом она принялась все громче восхищаться вещами, и теперь была занята, как все они.
– Поросенок, – объяснила Лючия. – Потому что у нее пятачок вместо носа и визг вместо самых высоких нот. Что она пела?
– Сюзанну из «Женитьбы Фигаро».
– Сюзанну? – пренебрежительно отмахнулась Лючия. – Полагаю, ее ошикали и прогнали со сцены.
– Нет, ее очень хорошо приняли.
Шарлотта отдала урну Бентону и глянула на Стюарта.
– Как вам понравилась опера?
Он пожал плечами и оторвал ломом крышку с очередного ящика.
– На мой слух, она пела прекрасно.
– Ба! – фыркнула Лючия. – Ваш английский слух!
– У Шарлотты такой же английский слух, как у меня, – подчеркнул Стюарт.
– Она была в Милане и Венеции и слышала то, что принято называть настоящей оперой.
– Англичанам приходится довольствоваться тем, что они имеют, – вздохнула Шарлотта. – Здесь не так много оперных певцов.
– Их и во всем мире не так много. Это дар. Дар исполнять оперные арии, и никакой жалкий поросенок не имеет права открывать рот и визжать, называя это пением!
– Конечно, нет.
– Смотри, что делаешь! – недовольно воскликнула Лючия.
"Потная, запыленная, мучившаяся от боли в руках и спине Шарлотта посмотрела на статую, оказавшуюся той, которую она особенно ненавидела: ухмыляющийся Меркурий. От выражения его физиономии ей было не по себе и создавалось ощущение, что статуя исподтишка за ней следит. Пьетро держал ее в спальне, а иногда и разговаривал с ней. Как с живой.