Выйдя из автомобиля, Кольцов взглянул на растерявшие листву кусты сирены, бросил взгляд вверх, к третьему этажу. Увидел свой балкон. И удивился: на нем сушились какие-то вещи, пеленки, распашонки и еще невесть что. Решил, что ошибся. Нет, третий. Его.
— Слушай, Тимофей! — указывая на балкон, обратился Кольцов к Бушкину. — Объясни, пожалуйста, это мой балкон или не мой? Я же тебя в квартире оставил! Что ты там сушишь?
Стоящий рядом с Кольцовым Гольдман отвернулся и стал с преувеличенным вниманием рассматривать голые сиреневые кусты.
— Братцы, что происходит?
И вместо того, чтобы выслушивать ответы, он вбежал в подъезд и помчался наверх.
Наконец в квартире прозвучали чьи-то шаги, пискнул ребенок.
Щелкнул замок, дверь открылась, и он увидел…
Нет, этого не могло быть! При всей своей фантазии такое Кольцов не мог себе нафантазировать! В проеме двери с ребенком на руках стояла… Таня.
Гольдман и Бушкин отошли куда-то в угол коридора и даже не смотрели на них, боясь хоть чем-то нарушить эту святую тишину.
Потом Таня сделала шаг к нему и протянула ему ребенка.
— Твоя.
Павел словно давно ждал этого, он неумело принял этот махонький сверточек. А Таня, словно от кого-то защищая, обхватила их обеими руками и тихо, но твердо сказала:
— Все! Больше мы тебя никогда и никуда не отпустим!"