Но для этого ему пришлось прижаться к ней. Его дыхание смешалось с ее дыханием. Его плечи накрыли ее.
Он почти обнял, покрыл ее…
Эллиот Марч родился и вырос в сельской местности, и эти три простых слова вызвали в его воображении многочисленные образы самцов и самок, охваченных первобытным желанием, которое было сильнее всех других желаний. Он отчаянно пытался погасить вспыхнувшую страсть холодным самообладанием."
"Но она… она разжигала его, пробуждала к жизни своими сияющими глазами, пухлыми улыбающимися губами, бедрами… Ему оставалось только надеяться, что ее юбки помогут скрыть, как действует на него ее близость.
Ему было стыдно, но он не мог удержаться и отказать себе в удовольствии воспользоваться ситуацией. Через минуту борьбы с собой мужчина уступил чувственному наслаждению: теплому цветочному аромату ее кожи, ощущению ее плеч, прижимающихся к его груди, ласкающему прикосновению прядей тициановских волос к его губам…
— Берегись! — крикнул кто-то.
Эллиот инстинктивно схватил свою даму, оттащил в сторону, и вовремя: крокетный шар пролетел прямо под ее ногами.
На одно короткое мгновение она замерла в его руках, затем, сердито сведя брови, стала вырываться. Он опомнился, проклиная свое скотское поведение, опустил ее на землю.
— Я должен попросить…
— Она хотела ударить меня! — с удивлением и гневом произнесла Летти. Она повернулась, сердито взмахнув юбками, и показала пальцем:
— Вы видели, сэр Эллиот.
Кэтрин стояла ярдах в двадцати от них, ее лицо выражало глубокое раскаяние.
Рядом с ней стоял Энтон с широко раскрытыми от изумления глазами.
— Я так сожалею, леди Агата! — поспешно подойдя к ним, сказала Кэтрин. — Я разучивала свой удар и, боюсь, давно не практиковалась. Надеюсь, вы понимаете.
Летти повернулась к Эллиоту:
— Неужели она и вправду думает, что мы поверим… — Слова замерли на ее губах.
Она смотрела на него со все возрастающим недоумением. Эллиот не понимал почему. Кэтрин же извинялась.
— Леди Агата? — неуверенно повторила она. — Вы прощаете меня?
Столичная гостья смерила сэра Эллиота уничтожающим взглядом, затем повернулась к Кэтрин:
— Конечно, моя дорогая.
Удивительно, но ее голос звучал вполне любезно. А Эллиот мог бы поклясться, что минуту назад она была готова обрушить на голову Кэтрин целый поток проклятий.