Он, казалось, не спал, не хотел ни пить, ни есть. Глаза его не закрывались, не считая бесконечно медленных морганий. Он не спал и не переставал двигаться. Он был все время в движении, только это происходило в таком жутком, замедленном темпе, что его можно было едва уловить.
Лиз оказалась права. Беррью хотел вернуться в лес. Он жил в сто раз медленнее нормального и явно мыслил каким-то жутким образом, все время пытаясь вернуться в объятый тишиной, угрожающий лес, где они его нашли.
Феррис устал переносить неподвижную фигуру обратно в кровать и, с разрешения девушки, связал Беррью лодыжки.
Он обнаружил на предплечье Беррью крошечный надрез, запачканный какой-то липкой зеленью.
Наконец, однажды ночью Феррис поднял глаза от надоевшего ему старого иллюстрированного журнала и вскочил на ноги.
Беррью лежал на кровати, но только что моргнул, моргнул с нормальной скоростью, а не замедленным, почти невидимым движением.
– Беррью, – быстро сказал Феррис, – вы меня слышите?
Беррью окинул его долгим недружелюбным взглядом.
– Я вас слышу. Могу я спросить, зачем вы вмешались?
Это застало Ферриса врасплох. Он так долго исполнял роль сиделки, что невольно стал думать о Беррью, как о больном, который будет ему благодарен.
Теперь он понял, что Беррью испытывает холодный гнев, а вовсе не благодарность.
Француз развязывал лодыжки. Движения его были неуверенными, руки дрожали, но встал он нормально.
– Ну? – спросил он.
Феррис пожал плечами.
– Ваша сестра отправилась за вами. Я помог ей принести вас в дом, только и всего.
На лице Беррью промелькнул легкий испуг.
– Это сделала Лиз? Но это же нарушение Ритуала! Это может навлечь на нее беду!
Негодование и нервное напряжение внезапно придали Феррису жестокости.
– Почему вы беспокоитесь о Лиз сейчас, когда долгие месяцы делали ее несчастной, принимая участие в туземном колдовстве?
Беррью не вспылил, как он ожидал.