А когда ты рванула раздетая, в одних тапочках по морозу за ним, я понял, что в тебе такое неистовство есть – безудержное, наотмашь, рыжее, огненное! И живешь ты так, это твое нутро, которое ты здесь совсем не проявляла. Я понял, что не потянул бы такие страсти. Я другой, мне нужна женщина, для которой я непререкаемый авторитет, которая никогда не будет делать наперекор, если она так решила. Я не смог бы долго жить с твоим темпераментом, с огнем этим, с твоей самостоятельностью. Не потянул бы! У тебя все на полную катушку – жизнь, любовь, нелюбовь, творчество! И ты сильнее меня, а этого я не приемлю, когда женщина сильнее меня! Ладно, Рыжая, проехали! Считай это моим преклонением перед тобой как личностью! И женщиной.
Он усмехнулся и поцеловал ее в щеку, прощаясь.
– Будь счастлива, Рыжая!
– Буду! – пообещала Юлька.
Пять лет спустя"
"Иногда Адорин просыпался по ночам. Он осторожно выбирался из постели, чтобы не разбудить Юльку, и шел проверять детей. Илья заходил в комнату Тимки, поправлял на нем одеяло, гладил по голове, стоял, смотрел несколько минут на старшенького сына.
– Мам, я тебя люблю и буду приезжать каждые каникулы, но жить хочу здесь, с папой!
Лена уговаривала, рыдала, просила, обвиняла Адорина, что это он настраивает мальчика против нее, но Тимка, проводивший с матерью все время, пока она гостила в Москве, что-то ей там такое объяснил, и она успокоилась.
Илья выходил из его комнаты и заглядывал во вторую детскую. Там горел ночник – смешной пузатый гном со светящимся фонарем в руке. Юлька купила его в Австрии, в деревенском магазине, когда они ездили вдвоем отдыхать.
Пятилетний Федор спал, раскинув руки и ноги, сбив в кучу одеяло, тихонько посапывая во сне.