Кивает на стоящее у панорамного окна кресло, мол, садись. Ну, я и сажусь, не стоять же! Георгий опять куда-то отходит, но только для того, чтобы вернуться с двумя чашками, от которых поднимается пар.
– Здесь всякие травки. Для нервов.
Наши глаза с Бутенко встречаются. Становится не по себе.
– Спасибо.
– Давай, Эльвира Валерьевна. Смелей.
Нерешительно пожевав губу, оборачиваюсь к Мишке и, убедившись, что маленькому непоседе нет до нас никакого дела, начинаю свой рассказ. Тот, к удивлению, выходит довольно коротким.
– Ну, вот и все, собственно. Теперь можешь жечь…
– Ты про что? – хмыкает Бутенко, отставляя чашку.
– Тебе же наверняка захочется вступиться за друга. Рассказать мне, как я неправа. Ну, чего смотришь? Мужская солидарность. Я все понимаю.
– Я лучше воздержусь от комментариев.
– Вот как? И почему же?
– Потому что ты права. Юра – мой друг. А в том, что касается тебя, я могу быть чудовищно необъективен.
Пока я глупо моргаю в попытке как-то осмыслить, что он имел в виду, Георгий поднимается из кресла и, бросив взгляд на часы, негромко замечает:
– Поздно уже.
– Д-да, – запинаюсь, – надо ехать.
– Надо.
В каком смысле он необъективен в том, что касается меня? Почему необъективен? Он же не хочет сказать… нет, конечно. Боже, ну что за глупости лезут мне в голову?!
– Мишка, сынок, давай прощаться с дядей Георгием.
Мишка никуда ехать не хочет. Ему и тут хорошо.
– Езжай осторожно, Эля.
– Да, конечно. Спасибо за все.
Ну, вроде бы попрощались. Надо, и правда, ехать. Только почему-то Бутенко не торопится в дом. И пока он стоит, я тоже не решаюсь тронуться с места. Поколебавшись, опускаю стекло:
– Все-таки ты явно что-то хочешь мне сказать, Георгий.
Бутенко вскидывается.
– Я могу выбить тебе контракт от своего отделения. Но тогда, сама понимаешь, специализироваться тебе придется на онкологии, и отпахать у меня не один год. Считай, продаешься в рабство.
– Ты серьезно сейчас? – сглатываю.
– Еще как серьезно. Только мой тебе совет, Эльвира Валерьевна, взвесь все как следует. Твоему мужу это может не понравиться.