– Покажь, Фока!
– Я те покажу! – прорвало Фоку, несмотря на здравый смысл. – Я те так покажу, что мало не покажется!
Он скинул с плеча пулемет, попробовал им замахнуться. Братья с гоготом бросились от него в темноту. Оружие, однако, оказалось не по силам Фоке – пулемет, который он схватил за дуло, дал крен в хвосте и утянул его набок, повалил в грязь.
– Вояка! – раздавалось сквозь хохот в темноте.
– Ох, убил! – корчась в судорогах, выл Степан. Он сам упал на землю и теперь катался по ней, хлопая себя по коленям.
Они ушли от лагеря уже километра на три. Тропинки закончились. Стемнело. Шли в густой траве, огибая лес. Обиженный Фока ушел вперед. Остальные слышали, как он вполголоса костерит братьев. «Темень деревенская. Дуболомы» – приклад пулемета за его плечом покачивался в такт ругательствам.
Ганин понял, что что-то не в порядке, когда услышал Фокин вскрик и в следующую секунду воткнулся в его костистую спину носом.
– Что, Фока? Что замер?
– Ребята, тут… – Фока обернулся, зашарил по ним глазами.
– Уж ясно, что не зверь, – раздалось из темноты. – Есть, что ли, табачок, ребятишки?
Ганин выглянул из-за Фокиного плеча и обалдел. Перед ними в траве стоял натуральный леший. Старикан в полтора метра ростом с бородой до пола (борода отливала зеленым) ухмылялся беззубым ртом. На ногах у старикана, заметил Ганин, были самые настоящие лапти.
– Что застыли, парни? Табачок, спрашиваю, есть?
– Ты откуда взялся, дед? Из-под земли, что ли?
Лешему протянули сигарету, которую тот, перед тем как сунуть в рот, осмотрел и обнюхал.
"– Сами вы из-под земли. А я местный. Урожден в Конопатихе в тысяча девятьсот тридцать девятом году. Слышали про Конопатиху? Деревня здесь, за холмом. А вы, что ли, московские?
– Разные мы, – ответил за всех Ганин. – Понаехали отовсюду.
– П-а-а-наехали. А-а-тавсюду, – передразнил старикан. – Одно слово – Ма-а-сква. Язык у вас вроде русский, а звучит – как будто вы его жопой выдуваете.
Он поднес спичку к сигарете, втянул дым, и моментально его лицо стало похоже на старый сапог. Оно и раньше было старым сапогом, но теперь сапог скрючился и почернел еще больше. Дед закашлялся так, что все остальные испугались, что он выкашляет легкие и помрет. А потом – когда его чуть отпустило – швырнул сигарету на землю и стал топтать ее лаптем.
– Плоховатый у вас, табачок, ребята. Какой-то папоротник, а не табачок.