Ну, их погнали, милиционеры оцепили район, а старики те сквозь кордоны обратно в дома пробрались – как так вышло, никто не понял. Но только когда дали воду, ушли они на дно вместе со своими деревнями. И ладно бы только это! Приехали мы однажды со Степой сети на рыбу ставить, а местные говорят: езжайте-ка вы отсюдова прочь, рыба здесь хороша, да не вам на зубок. Утопшие здесь, говорят нам, тянут живых к себе – не могут свою обиду забыть, злятся. Вот нынешним летом рыбачка с лодкой утащили к себе, а по маю – мальчиков городских, что купаться пришли.
Стало тихо. Глаза горожан-телевизионщиков стали от услышанного как блюдца. Это в их цивилизации страшилки про утопленников могли не работать, но здесь в лесу, когда стенала выбитыми дверьми мертвая деревня под боком, от рассказа сделалось им неуютно.
Ганин, уплетая кашу, хмыкнул:
– Обманули вас, деревенских дурней. Это местные свои рыбные места от чужаков охраняли.
Серега обиделся:
– Тебе, Андрей, от твоей любови все мозги поотшибло. Ему правду говорят, а он ржет.
– Так уж и правду?
Солодовников-младший вскинулся, стукнул себя кулаком в грудь:
– Поедем со мной, покажу! Дела доделаем здесь и поедем!
– Да верю-верю, – Ганин поднял руки, утихомиривая разбушевавшегося дружка. – Верю, что утопленники.
– Верит он… – ворча, Серега стал усаживаться обратно: ерзал задницей, раздувал ноздри, как стреноженный конь.
"Вновь стало тихо. Слышно было только, как ложки звякают о жестяные тарелки и плескается в кружках чай.
– Электростанцию-то, – спросил кто-то, – построили?
– Не-а, – Серега хрустнул суставами. – Разворовали, говорят, все деньги, да так и забыли.
Ночью в деревню Мыски вошли тени. Рассекли фонарем темень, матюгнулись, звякнули котелком. Протарахтели невидимой машиной.
А в двадцати метрах от них растянулся на жарком спальнике Андрюха Ганин. Обнимали Андрюху ласковые теплые руки, и, казалось, должно быть Андрюхе хорошо.