У меня теперь столько денег будет… – он осекся, упершись в каменный взгляд.
– Прав был Иван Кузьмич, Андрюша, – сказала она, и в ее «Андрюше» не было ни капли нежности. – Вы – попиратели земли. Варвары. Вам земля как дойная корова. Топчете ее, тянете за сиську. Сиська уж высохла вся, сморщилась, а вам плевать. Вас одно только волнует – чтобы никто больше руки свои к сиське не тянул. Отрубите, вырвете, переломаете. Тьфу! Говорила мне мать, не вяжись со скотиной равнодушной. И Агафья говорила: порченый ты. Снаружи вроде как добрый молодец, а внутри – яма, тьма, ложь.
– Все сказала? – скрипнул зубами Ганин.
– Все! И меня бить будешь? Ну, давай! – девушка встала и неожиданно толкнула его в грудь, обидно и сильно. – Бей! – прокричала она.
От толчка Ганин шагнул назад, угодил голой пяткой в ведро, упал. Сверху свалилась еще какая-то кастрюля, грохнуло, звякнуло, и в следующий миг в избу влетела бабка Агафья.
– Не смей! – закричала она, закрывая собой Галю. – Не смей, поганец окаянный! Только тронь!
Ганину понадобилось несколько секунд, чтобы прийти в себя.
Агафья напирала:
– Приехал, убивец! Руки распустил! Девчонку нашу отродясь не били, а он! Сопля московская!
Старуха даже схватилась за ухват и непременно ткнула бы им Ганина, не вмешайся и не схватись за ухват с другого конца Галя.
– Бабушка, бабушка! Остановись!
Ганин стал подниматься – неуклюже, ошеломленный происходящим. Простыня его размоталась, и встал он, уже по доброй традиции, перед Агафьей голый во весь рост. Старуху скривило как от прокисшей еды.
– Развесил мудя. Черт."
"Не говоря ни слова, Ганин начал одеваться. Надел футболку, вылинявшую, цвета хаки. Влез в брюки. Женщины смотрели на него молча. Ботинки взял в руку. Хлопнув дверью, вышел во двор.
За порогом избы обдало тяжелым жаром. Солнце не сдавалось в своем намерении уничтожить все живое.
Не помня себя, Ганин прошагал по одной деревенской улице, свернул на другую – не встретил ни единой души и оказался у Порфириева двора.
– Старик! – крикнул он, опершись о кривой забор.
Порфирий появился в дверях – в полушубке и тяжелых вязаных носках, надетых под галоши.
Он щурился, глаза его слезились от света. Борода выпучилась в разные стороны, будто желала сбежать от владельца. Выглядел Порфирий точно на сто восемьдесят лет.
– Ты вчера вроде бодрее был, – с ходу нагрубил Ганин. – Выглядишь как рухлядь.
– А! – узнал его Порфирий. – Явился-таки. К обеду оживу, сынок, как птица-феникс.