Их услышали все – видимо, Соколов для пущего эффекта включил громкую связь.
– Не надо больше трогать персонал, – глухо произнес охранник и отступил. Ганин видел, как удаляется, протискиваясь сквозь посетителей бара, его спина.
– И водку не забудь! – заорал ему вслед Соколов. – Оплатишь нам моральный ущерб.
Он захохотал и бухнулся обратно на стул. Ганин наблюдал за ним, потягивая из кружки. Внутри него кипела злость. Он вспомнил, как поднимал заплаканного жирдяя с пола в их последний редакционный день, как вытирал ему слезы, точно заботливая мамаша, и как волновался, не помутились ли от известия об увольнении у Соколова нервы.
И вот теперь он вновь видел толстого во всей его царской красе. Того толстого, о котором успел забыть. Мерзкая желеобразная масса сидела напротив него. Масса только что поочередно унизила двух человек и искренне радовалась этому.
– Давай, Андрюх, – Соколов, румяный от только что совершенной гадости, разливал остатки из графина. – Двинем, что ли, еще по одной.
Они двинули. Соколов закурил. Золотые часы зловеще блеснули.
– Ну, так что там? – спросил он. – Нету у вас в пиаре мест? Устал я от всего. От гада своего устал.
– Это ты у него научился? – спросил Ганин, кивнув в сторону, куда удалился официант.
Соколов осклабился:
– Это я всегда умел. Но тут зерна моего таланта попали на благодатную почву.
– Не боишься, что благодатная почва уйдет из-под ног, Миша?
– Боюсь, – признался Соколов. – Все боятся.
– Вообще-то, Миша, я вот что хотел тебе сказать, – Ганин облокотился на стол и взглянул в пьяные соколовские глаза. – Ты только не паникуй. Дело на вас уже завели.
– В смысле? – удивился Соколов.
– В том смысле, что в кулуарах моей пиар-службы обсуждают содержимое толстой красной папки. В ней есть все про ваши похождения – твои, твоего депутата и всей вашей доблестной партии.