Мамочки, это его кровать!
Тяжело дыша, Тимур исследует мое тело. В его движениях нет грубости, только трепет и нетерпеливое желание. Я почти чувствую, как от соприкосновения с моей кожей дрожат его пальцы… Почти слышу, как неистово колотится сердце в его груди.
Это сумасшествие. Чистой воды безумие. Потому что я позволяю ладоням Алаева гулять в самых запретных, самых чувствительных зонах моего тела. Шея, грудь, живот, оголенный задранной футболкой…
Его дыхание опаляет кожу там, где не были губы ни одного парня.
Воспоминания о Матвееве накрывают меня безжалостной панической волной. Впервые ощущаю себя настолько слабой и безвольной… Понимаю, что поступаю дурно, но все равно не могу остановиться. Блаженно извиваюсь под Тимуром и тихо постанываю от удовольствия…
Но, несмотря на помутнение, где-то в глубине сознания, как заводная кукушка из часов, пульсирует неотступная мысль: Никита, Никита, Никита…
– Я Тимур, – внезапно Алаев дергается назад, как от пощечины.
Размежаю тяжелые веки и устремляю на него с трудом фокусирующийся взгляд.
– Что?.. Что ты сказал? – лепечу.
– Я Тимур, – повторяет жестче и смотрит на меня как-то странно. Со смесью боли и разочарования. – Не Никита.
А при чем здесь… О нет! Неужели я только что произнесла имя Матвеева вслух?!
Рывком соскочив с кровати, Алаев меня бросает. Именно бросает, потому одиночество еще никогда не ощущалось так явственно. Мне пусто без его ласок. Холодно без его прикосновений…
– Тимур, я… – приподнимаюсь на локтях, судорожно пытаясь собрать мысли в кучу.
– Думаю, тебе пора, – обрывает поток моих бессвязных объяснений.
Сложив руки на груди, Тимур стоит у противоположной стены. Отошел максимально далеко, будто боится, что моя близость может его отравить. Во взгляде больше нет ни желания, ни тепла… Он прояснился.
– Почему пора? – сажусь на кровати и опускаю майку. – Послушай, я ведь случайно…
– Уходи! – слегка повышает голос, в котором звенит сталь. А затем пренебрежительно добавляет. – Мне расхотелось трахаться.
Я осознаю, что последняя реплика – намеренная провокация, призванная отомстить, уколоть меня в ответ. Но, несмотря на это понимание, слова Тимура ранят. По-настоящему. В самое сердце.