– Слышала новость? У Корзухина жена погибла, – заявил он прямо от порога.
– Да? Я и про Корзухина ничего не слышала, – не отводя взгляда от компьютера, ответила я.
– Брось. Дед имеет на него виды.
– Серьезно? Мне он об этом не говорил. Узнал, о чем я просила?
Он потоптался немного в недоумении, но все-таки вспомнил о субботнем звонке.
– Времени не было. Еще эта новость. Очень некстати этот несчастный случай. Я хочу сказать, Дед, скорее всего, так решит.
– Решит или нет, но изменить вряд ли что уже сможет, – философски изрекла я.
– Я уверен, нам предстоят нелегкие деньки, – покачал головой Ларионов. – Когда Дед не в духе, а он не в духе…
– Слушай, займись делом, – предложила я. – И не отвлекай меня от работы.
Ларионов засопел и удалился. Однако часа через два вновь возник в моем кабинете и, устроившись без приглашения в кресле, сообщил:
– Никто там не живет. Хозяйка дома умерла в прошлом году, дом унаследовала дочь, прописана в Псковской области, так что…
– Это я и без тебя знаю, – ответила я, наблюдая за тем, как меняется его физиономия, мгновение назад его распирало от самодовольства, теперь он заподозрил подвох и насторожился.
– Зачем?
– Лев Иванович, тебе деньги платят не за то, чтобы ты мне вопросы задавал. А объяснять тебе, что и зачем, я не собираюсь. Пока, по крайней мере.
– Между прочим, я всегда иду тебе навстречу. И ты могла бы…
– Могла бы, – кивнула я. – Но не буду. – Я надеялась, что после этих слов он удалится, но Ларионов продолжал сидеть, разглядывая свои ботинки.
– Тут один тип объявился, – вдруг произнес он. – Вопросы задавал.
– Какой тип? – нахмурилась я.
Ларионов вскинул голову, посмотрел на меня, внимательно посмотрел, я ожидала продолжения, но он вдруг передумал. Буркнул:
– Так, ерунда, – поднялся и вышел из кабинета, оставив меня гадать, что он имел в виду.
– К черту, – буркнула я и решила сосредоточиться на работе.
На следующий день Ларионов вновь заглянул в мой кабинет, кивнул на часы, висевшие на стене, и предложил:
– Идем обедать.
Это предложение прозвучало для меня несколько неожиданно, хотя сам Лев Иванович, скорее всего, не видел в нем ничего особенного.