В классе люкс предусмотрено, что чемоданы водитель прямо от квартиры потащит. Она распахнула дверь – и в ужасе отступила. В квартиру ввалились пятеро мужчин. Двое в полицейской форме, остальные в безликих рубашечках. А последним в когорте оказался всклокоченный небритый красавец в идеально сидящих джинсах.
– Журналист! – в ужасе прошептала Анжела.
И только сейчас вспомнила, как врала ему, что находится на Санторини. А ванная комната до сих пор завалена театральным гримом. И с кухни она так и не выбросила остатки свинцовых пластин…
* * *Полуянов забрал Надю из больницы через три дня.
Митрофанова была совсем слабенькой. Два шага гордо сделала сама, а потом изо всех сил вцепилась в его руку. Когда вышли в больничный парк (всего-то метров двести пропилили), совсем побледнела, запыхалась.
Полуянов усадил ее на скамейку. Вспомнил:
– Я здесь пытался сигарету стрельнуть.
Надя слабо улыбнулась:
– Дали?
– Нет.
– Молодцы.
– Я потом в ларьке пачку купил.
Ждал: Надюшка (как всегда, когда речь заходит о вредных привычках) сейчас взорвется. Но она лишь плечами пожала:
– Дурак.
И больше никаких комментариев.
Совсем, бедняга, ослабла.
Полуянов обнял подругу, чмокнул в нос:
– Надюха! Ну что ты квасишься? Подумаешь, плохо чувствуешь себя! Не инвалид ведь, не навсегда.
– Да я что, из-за болезни, что ли? – сердито взглянула она. – Мне из-за другого плохо.
– Из-за чего?!
– Анжелу жалко.
– Ты шутишь?
– Дима, какие шутки?! Если человек из-за меня в тюрьму пойдет?!
– Нашла кого пожалеть! – возмутился Полуянов. – Ты ведь чуть не умерла из-за нее! Она хладнокровно, по полочкам, твою смерть планировала! Люсю, ни в чем не повинную, убила. Ее парня подставила.
Митрофанова взглянула виновато:
– Да все понимаю я, Дим. Но… Анжелику тоже понимаю. Она в своем праве была.
– Вправе тебя убить?!
– Ну, обидно человеку стало. Это ведь она – не я! – настоящая дочка. Папа ее всегда содержал по-королевски. В конце девяностых в Америку отправил – ты подумай только! Квартиру на нее давно переписал. И дом должен был ей достаться. А тут я встряла.