И тут произошло странное… Когда надежды на спасение уже канули в лету, а все безрассудное поведение было мною осознано, вдруг парень… отлетел. Ну вот честно! Я видела, как он ударился о стену рядом и, поджав под себя ногу, заплакал.
Пришлось даже проморгаться, чтобы убедиться, — это реально происходит, а не проекция моей пьяной фантазии.
— Нагулялась? — услышала знакомый голос с противоположной стороны от Вадима и, повернувшись, увидела Марка. Он стоял в том же костюме, в которым был на фото с Юлей, а так же в кафе с Ингрид.
И вот если бы не все его поведение, то я бы даже извинилась и покраснела от стыда. А так… Ну уж нет, дорогой! Пиши — пропало.
— Нам было хорошо с… Вадиком или Славиком… Плевать! Ты помешал. Какого хрена я должна ехать с тобой, а? — уперев руки в боки, я даже не посмотрела на ""бойфренда"". Он, кажется, встал и по стеночке возвращался в бар.
Кулаки Марка сжались, а желваки заиграли. Только вместо ругательств он хитро усмехнулся и скупо уточнил:
— Прикуси язычок, Алиса! Уверена? Не сядешь?
— Не дождешься! — совсем не уверенно заявила я. Смешинки в глазах Гранта мне совсем не нравились. А когда он начал надвигаться на меня, вообще растерялась. Черт побери, зачем было надевать шпильки! Была бы надежда на побег. — Что ты творишь, придурок?
Вот что может прийти в голову почти тридцатилетнему владельцу холдинга, когда его подопечная отказывается ехать с ним домой? Правильно! Перекинуть ее через плечо с невозмутимым видом и спокойно пойти вперед.
— Ну а что, Алис? Тут до дома кварталов десять. Глядишь, к утру и дойдем! — невозмутимо пропел он на все мои возмущения. Грант еще раз спросил меня, сяду ли я в авто, а когда отказалась, он позвал водителя: — Леш, а ну-ка освети нам дорогу.
И охранник правда сделал это: Марк нес меня на плече по дороге, а за ним ехал джип, на полную мощность освещая всю это прелестную картину. Занавес!
— О, Детка, — весело воскликнул Марк, — а давай на центральную свернем, а? Там, говорят, праздник! Людей побольше точно будет…
И он правда свернул в сказанную сторону! Вот тут моя гордость поумерилась под вселенским стыдом:
— Окей, ладно.