А теперь вот не выйдет. Я ведь и молился уже об избавлении…
– Да как ты смел?
– Что?
– Вот гнусная мысль! Обсуждать меня с…
– Я не обсуждаю…
– Я запрещаю о себе молиться. Я не верю в твоего Бога. Я ни к чему этому не причастна.
Она сама не понимала, почему такой яростью отзывается мысль, что Дэниел о ней молился.
– Вот еще и поэтому все безнадежно, – с неменьшей яростью отвечал Дэниел.
– Твоя церковь слишком зациклена на сексе.
– Если ты про то, что священники слишком много о нем говорят и у них уже, как у Фрейда, кругом один секс, а больше нет ничего, – я согласен.
Она недоверчиво обернула к нему заплаканное лицо.
– Я не гомосексуалист, и вообще ничего такого. Просто занят вечно. Трудно поверить, да, но так оно и было, пока вот…
Часть яростной силы оставила его: он понурил большую, тяжелую голову и снова задрожал. Она робко пододвинулась ближе:
– Я не понимала этого…
– Я не должен был на тебя кричать.
– Ты слишком серьезно все воспринимаешь.
– Это легко говорить.
Она положила руку ему на колено:
– Дэниел…
– Оставь меня.
– Дэниел.
Тогда он повернулся, тяжело обхватил ее и опустил на возмущенно скрипящую кровать. Так они лежали: она, глядя в потолок через его плечо, он – придавив ее всей своей тяжестью, приникнув лицом к ее мокрому от слез лицу на его подушке. Он лежал неподвижно. Она – тело ее ощущало совершенный покой. Он двинулся чуть и увидел ее раскрытый ворот. Медленно, бережно стал расстегивать пуговки.
– Это ничего, – пробормотала она, – это не важно. Все будет хорошо…
Дэниел передвинул гору живота и уткнулся лицом в грудь, теперь совсем открытую. Пальцами то ли робкими, то ли ленивыми – как было понять? – она тронула ему волосы. Он услышал, как она – раз, два! – быстро скинула туфли. Расстегнул еще две пуговки и пояс.