– О «нас с тобой» я и не вспоминал. Не надо придумывать. Положение трудное, потому что Симмонс со мной об этом уже говорил. По крайней мере, пытался говорить. И выдать его тайну я не имею права.
Он увидел, как ее лицо заливает краска стыда, увидел, что она сама ужасно устала, – и почувствовал прежнюю, стойкую, свирепую, бесполезную любовь.
– Но можешь ты – в таком случае – намекнуть, что мне ему сказать или сделать? Я не могу позволить, чтобы он и дальше так мучился.
Не могу. Я не знаю, что с ним. Симмонс о нем ничего не говорил.
Дэниел вспомнил ту странную беседу и то ли исповедь, то ли заявление, то ли пророчество Симмонса. Тот сидел там же, где сидела сейчас Стефани, и говорил, в отличие от нее, очень быстро, озадаченно глядя Дэниелу в глаза, но нелепые свои речи обращая в окно и к потолку. Дрожащие руки он сложил в паху. Дэниел продолжал:
– И потом, ведь есть люди, которые приходят что-то рассказать, выговориться перед кем-то, но не могут себя заставить сказать о главном. Некоторые говорят очень обтекаемо: не решаются или теряют доверие, если ты не угадал сразу все из одного намека.
– Это очень страшно получается.
– Не знаю. Я не думаю, что это у них сексуальное. По крайней мере, он мне специально сказал, что секс не одобряет.
– Понимаешь, Маркус не переносит, чтобы его трогали. Даже когда был младенцем, его нельзя было ни обнять, ни приласкать. У него астма.
Повисло неловкое молчание. Дэниел вспомнил путаные речи Симмонса.