И явные добродетели Стефани равнялись для него добродетелям христианским. Ее честность, ее доброта роднили ее с Христом, каким любил его Дэниел, и исток свой имели во Христе. Вот и все. Можно быть настоящим христианином, не считая себя таковым. Именно в эту категорию она бесспорно – даже слишком уж бесспорно – попадала. Он догадывался, впрочем, что эта мысль пришлась бы ей не по вкусу, хоть и не представлял, до какой степени.
– И ты всегда был частью Церкви?
– Нет. Все началось, когда я был уже подростком. То был единственный раз, что я почувствовал себя частью людского целого.
– Расскажи.
И он рассказал все, что помнил, сознавая при этом, что история его обращения, в отличие от некоторых других из его жизни, способна ее тронуть. Так и случилось. У Стефани что-то откликнулось внутри, и она этого не скрыла.
– Это я тоже называю религией, – сказал Дэниел. – Тот священник – он бы чутьем знал, пророк Симмонс или сумасшедший. Отличил бы видение от бреда.
– Спасибо.
Ничего не изменилось, но Стефани казалось: что-то сдвинулось. Что-то уже сдвинулось, раз Дэниел направил на Маркуса свое деятельное тепло.
– А знаешь что? У меня будет целый день свободный – в среду на той неделе. С утра и до вечера. Я специально не занимал его, хотел выбраться из Блесфорда в кои-то веки.
– Неплохо.
– Тогда ты поедешь.
– Я море люблю…
– Значит, едешь.
Она не сказала «нет», размышлял он. Возможно, это значит «да». Она не любит отказывать, и он ей нравится… Какая жестокая маята.
– Да, – сказала она. – Еду.
18. Анадиомена"
"Поехали в Файли, потому что Дэниела возили туда в детстве. Он объяснил, что никогда не любил возвращаться, но ведь и личной жизни у него, по сути, тоже никогда не было, – может, стоит попробовать. Добирались не быстро: на автобусе до Калверли, оттуда поездом до Скарборо и уж от Скарборо поездом в Файли. Бо́льшую часть пути шум моторов и стук колес избавляли от необходимости говорить. Дэниел был без своей униформы.