А твоя сила – у тебя в крови.
Он сел в кресло возле бюро, подозвал Фредерику и показал миниатюру: хмурая, в яхонтах, в карем бархате, глянула на нее несчастная Джоанна Сил, обрезанная рамкой как раз под грудками, поднятыми тугим корсетом. Положил пухлые ручки ей на талию и объявил, что в некоторых натурах врожденная сила производит настоящее электричество. Фредерика, например, явно искрит и постреливает, что весьма интересно… При этих словах он ловко усадил ее к себе на колени.
Фредерика оторопела – по той простой причине, что считала Кроу стариком.
Она слышала, что в этом возрасте (точный возраст Кроу был для нее, впрочем, загадкой) мужчины часто принуждены вместо дел довольствоваться беседами. Потому смущенно-кокетливые взгляды, бросаемые в ответ на особо двусмысленные пассажи Кроу, она считала гуманным делом, чуть ли не снисхождением к старику с сияющих высот полнокровной юности. (Смущение не вязалось с ее спесивой лисичьей мордочкой, но она еще этого не вычислила и невольно вместо кокетства выдавала натуральный блуд.
) Впрочем, стоило Кроу притянуть ее к себе, как стало ясно, что он вовсе не дряхл и весьма искушен. Его ручки пришли в привычное и уверенное движение: ласкали, игриво пошлепывали, шаловливо просовывались тут и там. Фредерике неловко было сидеть: Кроу был несомненно умел, но он также был миниатюрен. Она чувствовала, что ее корпус согнут некрасиво, а ноги как-то нелепо торчат в стороны. Фредерика попыталась улыбнуться, но улыбка не получилась: она пригибала голову, чтобы Кроу не приходилось тянуться, отчего у нее постепенно сводило шею.
Кроу в любви оказался столь же словоохотлив, как Эд был молчалив."
"Беседа перешла в разбор Фредерики по статьям, словно она была картиной или участницей конкурса красоты. Каждая учтенная и описанная часть поступала ненадолго в распоряжение Кроу, и он щекотал ее, пощипывал губами, терся щекой сообразно желанию. Фредерикины глаза, объявил он, могли быть темнее и больше, но тут ничего не сделаешь. Кстати, он решительно против этой черной подводки.
Кроу помуслил платок и стер с ее век остатки черноты. В волосы зарылся руками, приподнял на растопыренных пальцах: нужно поухаживать, проредить по концам специальными ножничками (никакого лака!) и, может, подкрасить – ей пойдет красноватая рыжина тициановских женщин. Но они живые, они пружинят, они заряжены электричеством, сказал он, накручивая их на пальцы и нюхая своим коротеньким носом. Прелестные скулы – мягко клюнул ту и другую губами, как теплая, сухая птица.
