– Может, приляжешь? – сказал он. – Закрой глаза, подремли…
Хотел добавить: «Я тебя не трону», но это шло против его смутных представлений об обычаях свадебного дня.
– Приляг, – нарочито ровно повторил он и увидел, как в лице ее что-то промелькнуло.
– Хорошо, – бесцветно проговорила она.
Стефани поднялась и пошла в спальню. Там едва было место для кровати, кресла, комода и коврика на полу. Дэниел видел, как она сняла пиджак и блузку, выскользнула из юбки. Обошел ее и задернул шторы. В комбинации и чулках она быстро забралась в постель, вытянулась, украдкой глянула на Дэниела и закрыла глаза.
Прошло время, и они проснулись. Вокруг было темно – сероватая летняя тьма.
– Вот, – сказал он. – Вот, я здесь.
Она повернулась к нему, и он увидел ее сияющие глаза, тихо смотрящие в темноту.
– Ну, не бойся, – прошептал он.
Разговор любовников – всегда на грани меж безмысленным лепетом и бесстыдной откровенностью, в зависимости лишь от того, как слышится то, что говорится.
Он не знал, слушает ли она.
– Я люблю тебя.
Она издала какой-то тихий звук. Ему показалось, что ее губы двинулись.
– Что?
– Я тебя люблю, – сказала она каким-то детским, растерянным голоском.
Он понятия не имел, что она имела в виду. Осторожно потянул за какие-то ее лямочки. Она не противилась. Тогда неловко, молча, под аккомпанемент пианинного треньканья над головой и тромбона Гленна Миллера в метре от изножья кровати, осознавая собственную тяжесть на ее полном, но маленьком теле и дребезг кроватных пружин, Дэниел консумировал брак.
Было мгновение, когда он уткнулся лицом в ее лицо: щека к щеке, висок к виску. Тяжелым черепом приник к ее черепу сквозь мягкую кожу и плоть, что еще мягче. Подумалось: «Людей разделяют черепа. Сейчас – в этом вот смысле – я сливаюсь с ней. Так говорят, так принято говорить. Но в этой своей костяной коробке она о чем-то думает, и я думаю в своей коробке. И она не услышит моих мыслей, а я ее, даже проживи мы вместе еще полвека.