Молоко в крышке начало пригорать, потемнело, пошло бурыми пузырями, испуская какой-то страдальческий, особенно отвратительный запах, памятный Маркусу со времен начальной школы: мальчишки, окружив школьную печь, через соломинки плевали на раскаленный чугун пайковое молоко. Лукас щедро добавил еще вина, причем получилась порядочная лужица, на поверхности которой плавали обугленные остатки трав и ткани. Земля медленно впивала вино. Маркус опустил зажигательное стекло, которое теперь и впрямь жгло ему ладонь. Он огляделся, увидел вокруг воздух обычный, не расплавленный, а потом глянул вниз, на черную дыру в форме солнца – итог жертвоприношения, сокрушительное доказательство того, на что способны силы, обычно не принимаемые в расчет.
– Что мы теперь будем делать? – спросил Маркус.
– Сидеть и ждать. Мы воззвали, мы дали знать, чего хотим. Теперь только ждать.
Маркус наблюдал за мягким движением света над лютиками и задавался вопросом: а чего они, собственно, хотели? Быть поглощенными огнем? Исчезнуть? Сделаться невидимыми? Легко кружили, легко опускались на траву черные хлопья пепла и желтые лимонницы.
– Выпей вина, – сказал Лукас и налил ему в стаканчик. Через некоторое время опять: – Выпей еще.
Маркус, непривычный к спиртному, пил жадно. Лукас, прямой как шест, ждущий то ли прикосновения пламени ко лбу, то ли голоса из синего провала, сердито прихлебывал из стаканчика. Предложил Маркусу сэндвич с говядиной и яблоко.
– Что теперь?
– Давай еще подождем… – сонно пробормотал Маркус в сгиб локтя.
– Чего именно подождем?
– Откуда мне знать? Ты же это затеял.
Его друг помолчал, а потом смиренно проговорил:
– Извини, пожалуйста…
– Передо мной извиняться не нужно. Я и не думал, что небеса разверзнутся. Но мы уничтожили лучом всякие вещи. Это и правда сильная штука…
– Какая там сильная! Проще некуда…
Маркус понял, что ему снова навязывают сомнительную роль старшего, и пришел в ярость:
– Ты видел, что стало с травой и прочим? Видел? Тогда ты знаешь, чего я боюсь.