– Не говорите так, я биологию ненавижу.
– Я ее сама никогда не любила, – сказала она как-то уютно и просто, мягко переступая вокруг вазы, устраивая ромашки посередине веером. – Но это была единственная точная наука, что мне давалась. А чтобы изучать английский в Кембридже, обязательно было взять один такой предмет. Математика и прочие абстракции у меня вообще не шли. Вот я и взяла биологию. Там все девушки ее берут.
– Растения, – сказал Лукас. – Камни. Вот это я люблю. Но чтобы на них специализироваться и не иметь дела с плотью, надо знать предмет получше моего.
– Хотела иметь собственную жизнь, – честно сказала она, и ей совсем близко представилось лицо Дэниела. – Собственную частную жизнь. Хотя частной ее особенно не назовешь. Постоянно кто-то в гостях…
– Собственная жизнь, – задумчиво повторил Лукас. – У меня нет собственной жизни. У меня вообще нет жизни. И я никого не трогаю – прошу вас верить. На это есть причины.
– А Маркус? – бережно спросила она.
– У Маркуса дар. Маркус видит то, чего никто не видит. Он… он не такой, как остальные…
– Лучше бы он был такой, – резковато отозвалась Стефани.
– Думайте как пожелаете, но это не так.
Доверие, возникшее на минуту, нарушилось. Лукас встал и вернулся к своей молитве или бдению у колонны. Стефани медленно продолжала работу, пока все вазы, у чаши со святой водой, у кафедры, у аналоя, у алтаря, не осветились бледной и нежной зеленью.
Вернулся Дэниел:
– Ну, как ты? Может, пойдешь посидишь с Маркусом? От Фредерики больше вреда, чем пользы, а Александр только с испуганным видом подпирает стены.
Она поднялась на цыпочки и шепнула ему, что сказал Лукас."
"– Я побуду тут. Может, он еще разговорится.
– А я убрала цветами твоего Варфоломея…
– Очень красиво. Особенно для девы, отрицавшей цветы на Пасху.
– Я не сказала, что он восстал из мертвых. Просто прикрыла ему нож и снятую кожу.
Дэниел взглянул на святого Варфоломея, плохую копию Микеланджело, мутноватую и синюшную.
– Ну, восстал он или нет, неизвестно, а спускается к нам, грешным, в великом гневе.
На секунду промелькнула у него мысль о свежевании, о том, что его жир облечен лишь тонким слоем туго натянутой кожи. О том, как хлестал, наверно, наружу свежуемый человек. О том, как мускулист и сердит святой Варфоломей… Потом тронул тугой живот Стефани:
– Иди-ка ты поскорей домой, посмотри, как там Маркус.
Вот ее тело, а внутри еще тельце – его сын.