– Может, это эвфемизм? Обозначение будущей потери?
– Мне бы твою наивность.
Тут оба выпили по стакану неразбавленного виски.
Фредерика, не желая расстаться с прелестным костюмом, в котором столько раз выходила на сцену, отправилась бродить по парку, где встретила Антею в белом прозрачном шелку, мишурной короне и кружеве с серебристой каймой. Антею рвало в лавровый куст.
– Как ты? Ничего?
– Сама видишь, что плохо. Находит такими мерзкими волнами… Но если сейчас стошнит, можно идти дальше махать мечом и снопом и голова кружиться не будет.
– Только чуть-чуть.
Фредерика помуслила платок и принялась оттирать Антеины кружева. Вдоль одной оборки тянулась ниточка зеленоватой слизи.
– Ты, я думаю, догадалась, что я залетела.
– И что ты будешь делать?
– Аборт, что еще? Нужно только уговорить родителей отпустить меня на неделю-другую в Лондон. А там Марина поможет.
– Она-то с какой стати?
– Вообще-то, это она нашла и врача, и клинику, и все прочее. Она все устроит.
– Тебе, наверно, паршиво…
Мраморно-белая Антея-Астрея в густеющем золоте вечера посмотрела на рыжую, любопытную Фредерику:
– Меня тошнит.
Она, чуть запнувшись, зашагала прочь, светлая фантастическая фигурка, готовая в последний раз представить на сцене Большую маску…
– Redit et virgo, redeunt Saturnia regna, – анахронически возгласил Томас Пул; сноп изобилия и меч правосудия лишь слегка покачнулись в руках недвижной Астреи.
Фредерика чуть не в слезах разыскала Уилки. Уилки, в последний раз блеснувший в сцене «несси-восси!», увидел, что дело неладно, и тут же приобнял ее:
– А ну признавайся, что стряслось?
– Ничего.
– Никакого несчастья, а просто красотка залетела. Это легко исправить.
– «Исправить» – мерзкое слово!
– Согласен. Я лично считаю, что профилактика лучше лечения. Но тут, видно, говорила страсть. Да, нехорошо. Надеюсь в своих похождениях подобного избежать. А как твои успехи?
– Не знаю. Не могу решиться. Мне страшно.
– Да ты, дитя мое, динамщица…
– Так вот как это называется. Запомню.