Мой темный принц

Мне нужны были верные друзья, домашняя еда и игра в ромми с родителями в ленивые вечера каникул. О таких вещах Оливер фон Бисмарк рассказывал сказки - такие красивые и чужие, что я не верила, что они могут быть правдой. И все же мне отчаянно хотелось, чтобы это было так.

Когда-нибудь у меня это будет. Счастье. Свобода. Друзья, настолько близкие, что они стали семьей.

Мама вздохнула.

— Во всяком случае, мы нашли решение.

Для меня это новость. Решение? Для моего одиночества? Может, мне наконец-то разрешат завести собаку?

— О? — Я повернула голову в их сторону и успела заметить Олив Дресс, наклонившуюся вперед.

— И каково же решение?

Папа повернул запонку так, чтобы наш фамильный герб лежал вертикально.

— С сентября Брайар Роуз будет учиться в Surval Montreux.

Моя кровь застыла в жилах. Surval Montreux была школой-интернатом для девочек. В Швейцарии. Они бросали меня здесь. Они даже не обсудили это со мной.

— Surval Montreux? — Платье Олив Дресс завибрировало, и она отпрянула назад, словно одна мысль об этом оттолкнула ее.

— А почему не Le Rosey?

Мама погладила жемчужину Mikimoto, лежащую на ключице, и отвела глаза в сторону, как будто разговор ей наскучил.

— Ну, мы же не можем допустить, чтобы она без присмотра взрослых болталась по Европе с мальчиками, верно?

Перевод: зачем устраивать скандал, которого можно избежать, если моя дочь может просто быть несчастной?

Папа положил ладонь на мамину спину и уставился на нее так, словно она была единственным человеком в его жизни, который имел значение.

А ведь так оно и было. В конце концов, я для него не существовала.

— Так будет лучше для всех. — Он помассировал ей небольшую часть спины. — Последней нашей станцией был Цюрих, а в Брайар-Роуз превосходный французский. Школа предлагает систему AP, так что проблем с переводом не будет. У нее будет много возможностей встретить новых друзей.

Они отправляли меня в школу-интернат.

Они отказываются от меня в Европе и без раздумий переезжают в Южную Америку.

И что самое ужасное? Несмотря на то, что мое тело тряслось от ярости и страха, не могла найти в себе силы противостоять им.

Чтобы вмешаться. Сказать им, что я ни при каких обстоятельствах не соглашусь перестать жить с ними. Не потому, что они были прекрасными родителями, а потому, что были моим единственным ощущением нормальности, каким бы ничтожным и жалким оно ни было.

— Обнимашка? — Знакомый тенор вывел меня из липких, как смола, мыслей.

Я мотнула головой в сторону голоса.