И все же мне категорически не нравилось, что чужие дружинники болтаются за рекой так близко к Полине с Катей — буквально в паре-тройке километров от Гром-камня.
И, похоже, еще и чувствуют себя здесь, как дома. Трое или четверо возились с портупеей, сидя на стволе поваленной сосны, а остальные о чем-то разговаривали. Особенно среди них выделялся один — бритоголовый здоровяк ростом и шириной плеч примерно с дядю.
У его-то ног и лежал подстреленный нами олень. Видимо, здесь зверь свалился, когда силы покинули его окончательно, а дружинники просто явились на шум.
Спор продолжался недолго: чернявый раздраженно махнул рукой, развернулся на пятках и зашагал к машине. Пятеро дружинников последовали за ним, попрыгали в кузов, и пикап, плюнув из трубы сизым дымом, исчез за деревьями.
Расклад поменялся — теперь у оленьей туши осталось всего половина незваных гостей.
— Так… Держи. — Я переложил арбалет поближе к Жихарю. — И делай то, что я скажу, ладно?
— Игорь… Ты чего это задумал?
— Да ничего особенного, — улыбнулся я. — Поздороваться хочу.
* * *— Ну чего уж теперь?.. Давайте, режьте тушу — и пойдем.
Лысый махнул рукой, сплюнул и уселся на сосну. Настроение было прескверное — и не только из-за камешка, который неведомо как угодил в ботинок и нещадно впивался в подошву.
Барон, черт бы его побрал, уже успел задолбать всех — и это за одно только утро!
Последние часа полтора Лысый всерьез подумывал всадить ему между лопаток пулю из штуцера. Или лучше топор — так шума поменьше. А в Гатчине потом рассказать, что с его благородием случилось несчастье.
Тайга забрала. Виноваты, не уследили — но там, сами понимаете, всякое бывает.
И даже победа в недолгом споре не принесла радости.
Черт бы побрал этого оленя. Вместе с экспедицией на север, бароном и лично его сиятельством…
Нет, ругать Николая Платоновича Лысый все же не решился — даже про себя. Ведь приказы князя, как известно, не обсуждаются. Зато выполняются — пусть для этого и придется топать на своих двоих хоть до самой Охты.