Она понимала, конечно, что нужно было предупредить Ивана, что он может волноваться за нее. С другой стороны, с какой это стати ему волноваться относительно совершенно незнакомой женщины?
Ира была уверена в том, что Иван Чемезов будет за нее волноваться. Потому что, хотя она и знала его всего ничего, уже стало совершенно ясно, что она познакомилась с очень даже хорошим человеком. Достаточно редкое везение. Она хотела вернуться очень быстро. Не будет же она снова торчать там десять часов! Посмотрит и уйдет. А то консьерж и правда вызовет полицию.
Но когда Ирина оказалась там, в Пожарском переулке, она просто не могла заставить себя уйти. Стояла и стояла, глядя на три темных квадрата окон: одно с тонкой светлой занавеской, три – с тяжелыми гардинами.
Темнело не слишком быстро, но в конечном итоге сумерки сменила красивая синь, подсвеченная желтым светом от уличных фонарей. В большом городе никогда не бывает совсем темно. Ира устала, это было очень неудобно – стоять так долго без движения в туфлях на высоком каблуке, но, к сожалению, в переулке не было лавочки, на которую можно было бы присесть.
Ира не знала, чего именно она ждет. Ведь ясно уже, что в квартире никого нет. Если бы кто-то был, давно бы включил свет.
Наверное, она просто хотела убедиться в том, что ей сказали правду, что московская квартира пуста.
Прозябать в неизвестности долгие годы было выше ее сил. Это было как сидеть в полной темноте, не имея представления о том, в какой стороне находится выход. Так что она стояла там и смотрела на окна, чтобы просто чувствовать, что на свете есть еще хотя бы что-то, что она может сделать.
А потом в кухонном окне загорелся свет.
Ира даже не сразу заметила его. Говорят, после долгого наблюдения может глаз замылиться, но у нее, скорее, подкосились ноги. Единственное, о чем девушка могла думать в тот момент, – это о том, как сильно у нее отекли и гудят ступни, и еще о том, что, очень возможно, шестнадцатый троллейбус уже больше не ходит. И как ей добираться до Хитровки, непонятно. Ее взгляд скользнул по фасаду дома, и – опа! – в кухне на четвертом этаже горел свет.